Меню Рубрики

Такова христианская точка зрения на доктрину

§ 1. История и исторический процесс (окончание)

Своего рода реакцией на «издержки» охарактеризованных концепций всемирной истории стали теории локальных цивилизаций. Они подчёркивают фактическое многообразие путей и форм исторического развития народов и отвергают наличие «образцовых», универсальных тенденций.

Полагают, что теории локальных цивилизаций восходят к концепции итальянского мыслителя Дж.Вико (1668—1744). У всех народов, утверждал он, общие этапы развития: «век богов» сменяется «веком героев», «век героев» — «веком людей». «Век людей» порождает «новое варварство», общество приходит в упадок и гибнет, с тем чтобы вновь повторить этот вечный цикл, непрестанное круговращение. Это не линейное и не единое движение: каждый народ проходит его по-своему, у истории множество путей и культур.

Близкую мысль высказал в книге «Россия и Европа» российский учёный Н.Я. Данилевский (1822—1885) нужно исходить во всех направлениях. Введённый им термин «культурно-исторический тип», по мнению историков, мало чем отличается от понятия «локальная цивилизация», приобретшего популярность в XX в. после исследований немецкого историка и социолога О. Шпенглера (1880—1936) и английского историка А. Тойнби (1889—1975).

Всемирная история, полагал Шпенглер, представляет собой не линейный, преемственный и прогрессивный процесс, а ряд независимых друг от друга циклов. Каждый из таких циклов характеризует развитие замкнутых, не- пересекающихся, уникальных культур: индийской, вавилонской, китайской, египетской, греко-римской, арабо-византийской, западноевропейской и культуры майя. Первоначало каждой культуры — единая и единственная в своём роде «душа», которая не может быть познана рационально и выражена иначе, чем символически (о фаустовской душе западноевропейской культуры больше и лучше многотомных книг расскажут дифференциальное счисление и механические часы, а аполлоновскую душу греко-римской культуры точнее выразят дорическая колонна и евклидова геометрия). Культуры непроницаемы, изолированы и замкнуты. Подобно живым организмам, они рождаются из «безграничного и бесконечного», расцветают, заболевают, умирают. Эти стадии — общие для всех обществ, но всемирной истории, как таковой, по Шпенглеру, нет, а есть параллельное существование разделённых во времени и пространстве культур.

«Тезис о единстве цивилизации является ложной концепцией», — утверждал А. Тойнби, издавая в 1934 г. первые три тома монументального «Постижения истории» (последний, двенадцатый том увидел свет в 1961 г.)- По его мнению, цивилизации (сначала историк выделил 21 цивилизацию, позднее увеличил их количество до более чем 30) развиваются независимо одна от другой по общим законам, свойственным их рождению, росту, надлому, распаду и гибели. Правда, на этапе надлома цивилизации порождают универсальные государства и высшие религии, подчиняясь власти которых они могут преодолеть разделяющие их барьеры. По мере работы над книгой первоначальный культ мёртвых и живых цивилизаций отходил у Тойнби на задний план, всё настойчивее звучала мысль о единстве человеческой истории.

Итак, едина ли всемирная история? Учёные не дают однозначного ответа. Позиция авторов учебника по данному вопросу такова: человечество не может справиться с вызовами времени, не преодолев разобщённости и не признав единства своего прошлого, настоящего и будущего. Единства, не отрицающего многообразия — народов, культур, цивилизаций, обществ. Нам близка мысль, которую по-разному выражали многие историки: единство истории — это «одновременно истоки и цель».

Периодизация исторического процесса теснейшим образом связана с общим взглядом на всемирную историю. Периодизация всегда условна, потребность в ней обусловлена необходимостью определённым образом систематизировать исторический процесс, выделить в нём обладающие внутренним единством этапы. К французским просветителям XVIII в. восходит разделение исторического процесса на стадии дикости, варварства и цивилизации. С марксистским учением связана периодизация всемирной истории на первобытно-общинную, рабовладельческую, феодальную, капиталистическую и коммунистическую формации. Распространённой является периодизация, опирающаяся на представления о последовательной смене обществ аграрного, индустриального и постиндустриального типов.

Традиционна периодизация исторического процесса по эпохам: первобытность (не менее 2,5 млн лет назад — IV—III тыс. до н.э.), Древний мир (IV—III тыс. до н.э. — V в. н.э.), Средневековье (V — конец XV в.), Новое время (конец XV — начало XX в.), Новейшее время (XX — начало XXI в.).

1. Что такое история? Каковы основные значения этого слова?

2. Как формировалось историческое пространство? Почему его творцом является общество? Чем историческое время отличается от календарного времени?

3. Какие ответы на вопрос о единстве всемирной истории вам известны? Какой подход разделяете вы? Почему?

4. Как связаны вопросы о смысле, цели и единстве мировой истории?

1. Охарактеризуйте основные подходы к периодизации исторического процесса.

2. Длительное время в нашей стране гранью между Средневековьем и Новым временем считалась середина XVII в. Некоторые историки до сих пор придерживаются этой точки зрения, хотя более распространённой стала концепция о переходе от Средних веков к Новому времени в конце XV в. Выясните, какие аргументы называют сторонники обеих периодизаций. Выскажите своё мнение по данной проблеме.

3. Опираясь на знания, полученные при изучении отечественной и всемирной истории, приведите примеры, иллюстрирующие следующие образные выражения: «время понеслось вскачь», «время замедлило свой бег», «время пошло вспять», «времена не выбирают», «заложники времени».

4. Проанализируйте приведённые в начале параграфа высказывания историков о предмете исторической науки. Какая позиция представляется вам наиболее точной? Своё мнение обоснуйте.

5. Многие историки и философы утверждают, что вопрос о единстве истории есть, в сущности, вопрос о её смысле и целях. Попытайтесь объяснить, как связаны эти понятия: единство истории, смысл истории, цель истории.

Работаем с источниками, выполняем задания

1. Ниже приведены характеристики некоторых концепций всемирной истории, описанные в параграфе. Назовите эти концепции. Укажите признаки, позволившие вам «опознать» каждую из них.

А. «Давайте сравнивать! Но сравнивать так, как подобает историкам. Не ради извращённого удовольствия поваляться в двадцатиодной пустой скорлупе, а ради здравого и разумного постижения конкретных фактов» (Л. Февр).

Б. Его «гений состоит в том, что он первый сконструировал действительные социальные модели, основанные на долговременной перспективе. Но мы больше не верим объяснению истории на основе того или иного доминирующего фактора. Не существует односторонней истории» (Ф. Бродель).

В. «Он вёл свою проповедь не на жаргоне специалистов, а на языке ясном и живом. Полном блеска и ритмической гармонии. Геометрия Евклида протягивала руку дорической колонне — ну не потрясающее ли зрелище?» (Л. Февр).

Г. «Такова христианская точка зрения на доктрину о вечном возврате. По кругу человека водит бес; устрояемая Богом священная история идёт по прямой линии. Она идёт так потому, что у неё есть цель» (С.С. Аверинцев).

Д. В его концепции «всемирно-исторический характер. имеют лишь народы, чья история может рассматриваться в качестве предыстории европейского, прежде всего германского мира. Всемирно-историческое. подавило локальные проявления истории» (И.Н. Ионов).

2. Подумайте, как связан предложенный автором метод аналогий с его конечными выводами.

Документ
Из книги Шпенглера «Закат Европы»

Наполеон был убеждён в своём сходстве с Карлом Великим. Французский революционный Конвент говорил о Карфагене, подразумевая Англию, а якобинцы именовали себе римлянами. Из этого ряда сравнений. уподобление Флоренции Афинам, Будды Христу, раннего христианства современному социализму, римских магнатов эпохи Цезаря — американским янки.

3. Что вы знаете о системах летосчисления «по олимпиадам», «от основания города», «от Сотворения мира», «от Рождества Христова», «от хиджры»? о календарях — древнеегипетском, вавилонском, древнекитайском, юлианском, григорианском? Если есть желание познакомиться с этими вопросами поближе, обратитесь к любой из названных книг: Климишин И.А. Календарь и хронология. — М., 1986; Петрова Н. «Веков азартная игра. ». — М., 2000; Шур Я.И. Когда? Рассказы о календаре. — М., 1968.

Такова христианская точка зрения на доктрину

ПОЭТИКА РАННЕВИЗАНТИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

В заглавие этой книги входят три слова. Но слова, как мы знаем, многозначны, и даже объем значения терминов способен колебаться. Поэтому долг автора — дать читателю возможно более точный отчет, в каком именно смысле употреблено каждое слово.

Термин «поэтика» имеет в русском обиходе по меньшей мере два различных значения. Во-первых, это научная теория словесного художественного творчества или хотя бы система методически разработанных рекомендаций для него: то, чем занимались Гораций и Псевдо-Лонгин, Буало и Лессинг. Такая «поэтика» восходит к временам Аристотеля. Во-вторых, это система рабочих принципов какого-либо автора, или литературной школы, или целой литературной эпохи: то, что сознательно или бессознательно создает для себя любой писатель. Такая «поэтика» существовала за тысячелетия до Аристотеля, совершенно так же, как грамматические структуры языка существовали за тысячелетия до рождения науки грамматики. Так вот — предмет этой книги есть «поэтика» во втором смысле слова, имманентная самому литературному творчеству, практическая поэтика: не теория литературы ранневизантийских ученых, но рабочие установки ранневизан-тийских писателей, как эти последние реконструируются из самих литературных памятников. В ней рассматривается не столько то, что знали о своей литературе люди той эпохи, сколько то, что можем знать о ней мы: а это вещи разные. Журден не знал, что говорит прозой; но вот Роман Сладкопевец, замечательный поэт VI в., мог не знать, что пишет стихи. Во всяком случае, он не сумел бы ответить, в какой системе стихосложения он работает. Это ничуть не мешало ему иметь свою систему стихосложения и неукоснительно ей следовать.

Конечно, невыговоренная «имманентная» поэтика эпохи хотя бы отчасти пытается выговорить себя в теоретической поэтике этой же эпохи. Самый элементарный здравый смысл велит исследователю первой проявлять всемерный интерес ко второй. В любом случае полезно знать мнение современников; кое-что им было виднее. Но даже в те времена, которые были исключительно продуктивными по части теоретической поэтики, последней не удавалось исчерпать все, что было объективно дано в самой литературной практике; этого не могли достичь ни Аристотель, ни Лессинг, не говоря уже о Горации или Буало. А ранневизантийская культура совсем не была в этом отношении продуктивной и не дала ни своего Аристотеля, ни даже своего Горация. Если не считать авторских деклараций или оценочных читательских замечаний adhoc, которые драгоценны как выражение вкуса эпохи, но чужды такому непременному признаку настоящей теории, как систематичность, — теоретическая поэтика ранневизантийской литературы сводится, по существу дела, к трактатам по риторике.

Вообще говоря, унаследованная Византией от античности теория риторики— гораздо более важная и содержательная система, чем обычно полагает современный читатель, привыкший употреблять слово «риторика» в качестве бранного. Но беда именно в том, что теория риторики была унаследована Византией от античности. Она годилась, чтобы передавать старый опыт; она не умела обобщать новый опыт. Это просто не входило в ее обязанности, как их понимали ее адепты. Она была занята важным делом — разъяснением практики Фукидида, или Лисия, или Демосфена, или других авторов почти тысячелетней давности. Излишне объяснять, что трактаты по риторике не имеют прямого касательства к художественным открытиям Палладия, или того же Романа Сладкопевца, или прочих поэтов и прозаиков, работавших в новых жанрах, которые были специфичны для средневековья и постольку неведомы античности. Но они, эти трактаты, не имеют прямого касательства и к тому, что было по-настоящему новым в творчестве авторов, работавших в старых жанрах, — например, в творчестве Нонна Панополитанского, обновившего традиции гекзаметрического эпоса, или в творчестве поэтов VI в., обновивших традиции эпиграммы.

Стоит ли жаловаться, что теория риторики никак не отзывается на новшества в поэзии, если она никак не отзывается на новшества в самой риторике? С IV в. в практике грекоязычной риторической прозы укореняется ритмический закон, требующий, чтобы между двумя последними ударениями фразы лежало либо по два, либо по четыре безударных слога. Однако позднеантичные и ранневизантийские учебники по риторике ни слова об этом не говорят. А между тем в них заключена единственная для того времени разработанная система теоретической поэтики! Почему так было, не место разъяснять здесь; это относится не к проблематике предисловия, а к проблематике книги. Пока достаточно отметить одно — прежде чем изучать поэтику ранневизантийской литературы, мы принуждены эту поэтику реконструировать. Так, В. Мейер и другие немецкие филологи, занимавшиеся в свое время вышеупомянутым ритмическим законом ранневизантийской прозы ‘, не могли вычитать его из риторических трактатов и потому вычитывали из самих текстов. Другого пути не существует.

Все сказанное можно было бы выразить более кратко. Можно было бы ограничиться заявлением, что мы употребляем слово «поэтика» точно в таком же смысле, какой оно имеет внутри заглавия книги Д. С. Лихачева «Поэтика древнерусской литературы». Заглавие нашей работы, как уже догадался читатель, подражательно, и подражательность эта — намеренная; она должна служить знаком жанровой принадлежности. «Поэтика древнерусской литературы» — классический образец научного жанра. Наша книга — попытка работать в том же жанре, но на ином материале. Выражаясь в терминах средневековой эстетики, можно было бы сказать, что два заглавия относятся друг к другу, как «первообраз» и «отображение».

Второе слово, в употреблении которого необходимо отчитаться, — слово «ранневизантийский». Грубо говоря, мы понимаем под «ранневизантийской» эпохой время от Константина I(324–337) до Ираклия (610–641). При Константине Iбыл впервые заключен союз между императорской властью и христианской верой — дотоле враждебными силами, в своей совокупности определившими облик официального византийства; при нем же началась тысячелетняя история столицы на берегах Босфора— города Византия, перекрещенного в Константинополь. Навсегда отделившись в 395 г. от Западной Римской империи, византийская держава немногим менее двух с половиной веков продолжала располагать территориями, а также экономическими и культурными ресурсами Восточной Римской империи. Ее нельзя было и представить себе без Александрии, без Антиохии; ее важные центры — Берит (Бейрут), Эмеса, Газа и другие города Сирии, Палестины и Египта. При Ираклии эта держава торжествовала свою последнюю победу над древним врагом Рима— сасанидским Ираном, а затем потерпела решительное поражение от нового, неслыханного врага — от арабов. С Александрией и Антиохией пришлось расстаться. Египет, Сирия и Палестина отошли к миру ислама. Империя вступила в тяжелый политический, экономический и культурный кризис — и вышла из него другим государством, с новыми проблемами и с новыми возможностями. Переход от античности к средневековью был завершен.

Здесь нужны две оговорки.

Во-первых, прикрепить к определенным десятилетиям начало интересующей нас эпохи куда труднее, чем ее конец. Время Ираклия — это рубеж вне всяких сомнений; по ту сторону этого рубежа самый состав грекоязычной литературы сразу становится иным. Другое дело — время Константина I. Поворот в религиозной политике и перенос имперской столицы — это очень наглядные вехи; но они отнюдь не всегда совпадают по времени с выраженными через них глубинными сдвигами в общественной и культурной жизни. Такой автор, как Мефодий, жил до Константина; однако его творчество по всему своему складу — что называется, «типологически» и «стадиально» — вписывается в картину ранневизантийской эпохи. Напротив, такой автор, как Ливаний, жил после Константина; однако его творчество никак не может быть исключено из истории античной литературы. Переход от одной эпохи к другой происходил очень медленно и являл собой процесс весьма противоречивый. Античность уже была «снята» в гегелевском смысле слова, но до самого конца ранневизантийской эпохи она не была «окончена», т. е. не становилась отрезанным ломтем. Но это опять не тема предисловия — это одна из тем всей книги.

Читайте также:  Возможно ли восстановить зрение при минус 1

История России

Предисловие

Перед вами учебник, посвящённый истории нашей Родины от зарождения государственности до конца XIX в. (первая часть освещает период до конца XVII в., вторая — XVIII—XIX вв.). Вместе с тем в учебнике рассматриваются некоторые ключевые проблемы развития самой исторической науки. Вам предлагается вспомнить, а может быть, и впервые узнать о том, что такое история, едина ли всемирная история, на какой основе и как мы выделяем её основные периоды, что такое исторический источник и т. д. Этими положениями учебники по истории для старших классов отличаются от тех, по которым вы учились в основной школе. Как известно, история понимается, с одной стороны, как реальность прошлого, бытие природы, общества и человека, процесс развития природы и общества, а с другой — как наука об обществе и о человеке во всём многообразии их прошлого, в их развитии и изменении.

Авторы учебника делают особый акцент на единстве универсальности и самобытности российской истории как части истории всего человечества. Мы отмечаем, каким образом повлияли на историю России природно-климатический, геополитический, религиозный факторы, а также возникший под их влиянием особый характер социальной организации российского общества.

Раскрывая историю Древней Руси, авторы стремятся показать предпосылки и характер древнерусской государственности. Большое внимание уделяется проблеме двух центров образования государства на Руси и важнейшей роли Новгорода в его формировании. Показана роль первых князей в упрочении государства, утверждении его престижа на международной арене. Оценивая историческую роль и значение принятия христианства при князе Владимире, авторы подчёркивают, что с самых первых веков существования наше государство было многоконфессиональным.

Удельная Русь — особый период нашей истории в учебнике — показана как весьма неоднозначный феномен. Отмечая объективную обусловленность этапа раздробленности, его универсальность для мировой истории, авторы показывают, что это был отнюдь не период упадка и регресса. В это время происходит расцвет региональных центров, а сама Русь превращается, по мнению ряда историков, в «феодальную федерацию».

Однако нашествия на Русь завоевателей с Востока и Запада поставили вскоре под вопрос само дальнейшее существование русских земель как самостоятельных государственных образований. Большое место в учебнике занимают дискуссионные вопросы, касающиеся взаимоотношений русских земель с Золотой Ордой. Особое внимание здесь уделено вопросам формирования различных социально-политических моделей дальнейшего развития общества и государства.

Этап, связанный с образованием и ростом, укреплением военной силы и политической роли Московского государства, занимает очень важное место в истории нашей страны. Авторы раскрывают сущность основных этапов становления единого Российского государства, рассматривают вопросы социально-экономического развития страны в XVI в., показывают альтернативы развития власти и общества в период правления Ивана Грозного, анализируют причины, сущность и последствия Смуты начала XVII в. В этом разделе учебника большое внимание отводится особенностям перехода России к Новому времени. Важнейший вывод при этом состоит в том, что этот переход завершился в основных чертах к концу XVIII в. и имел те же особенности, которые этот процесс имел в Западной Европе. Однако в России существовала и ярко выраженная специфика, так как обычный для перехода к Новому времени кризис традиционных политических и социальных институтов совпал у нас с завершением становления единого Российского государства. Но проявилась эта специфика преимущественно в духовно-нравственной и культурной сфере.

Заключительный раздел учебника посвящён имперскому периоду истории России. Авторы показывают, что зарождение и развитие империй было в то время не просто объективно обусловлено, а, по словам британского историка Д. Ливена, «империи были локомотивом прогресса и цивилизации, неся отсталым «малым народам» дары «западных» ценностей и технологий», а «будущий мир виделся сквозь призму культуры и истории имперских народов». Особое место в этом разделе занимают вопросы разработки и реализации правительственных реформ переустройства России, зарождения в нашей стране основ индустриального общества, расширения границ империи и изменений национальной политики.

Сквозной темой учебника стали вопросы истории культуры и повседневной жизни народов России.

Материал по истории культуры представлен по-новому. Обычный текст заменён выдержками из работ историков, деятелей науки, культуры, образования по рассматриваемым вопросам. Эти материалы могут стать основой семинарских занятий по данным темам. Наряду с ними учитель может, естественно, использовать и любые иные материалы, в том числе и подобранные самими учащимися. Это особенно важно в связи с национально-региональной культурной спецификой. Нами же предлагается для обсуждения лишь тот материал, который даёт обобщающие, оценочные данные по этим обширным проблемам развития российской культуры.

Наш учебник построен не по традиционному для большинства школьных книг по истории хронологическому принципу, а в проблемно-хронологическом ключе. Предполагается, что в 10 классе на уроках истории главным является не повторение уже известного из курсов 6—9 классов учебного материала, а выявление причинно-следственных связей, раскрытие сущности изучаемых событий и явлений, сравнение их с аналогичными событиями и явлениями всемирной истории. Вместе с тем учебник является вполне достаточным источником для подготовки учащихся к сдаче Единого государственного экзамена.

Важной особенностью учебника является то, что он, пожалуй, впервые содержит такое обилие мнений и точек зрения по некоторым рассматриваемым в нём проблемам. В то же время в большинстве случаев обозначается позиция самих авторов по дискуссионным вопросам. Задача десятиклассника состоит в том, чтобы не только знать разные точки зрения и аргументы их авторов, но и выработать при этом свою собственную точку зрения по каждому вопросу. Именно в этом, по большому счёту, и состоит главная цель данного учебника.

Для решения этой задачи учащиеся должны, в частности, внимательно прочитать и понять вопросы и задания к каждому из параграфов учебника. Перед параграфами помещены вопросы, на которые надо попробовать ответить без подготовки, не читая текст параграфа. Это упражнения, напоминающие разминку, они позволят хорошо усвоить содержание параграфа. Вопросы и задания после параграфов разделены на три группы. Изучив текст учебника и вспомнив материалы 6—8 классов, можно ответить на вопросы и выполнить задания первой группы. Вторая группа потребует использования дополнительной литературы и Интернета. Третья группа вопросов и заданий предлагает проанализировать те или иные материалы, сделать собственные выводы, выстроить систему доказательств своей точки зрения. Авторы не предполагают, что ученик должен ответить на все вопросы и выполнить все задания. Учитель подберёт из них те, которые лучше всего помогут каждому конкретному учащемуся освоить предлагаемый материал.

Авторы учебника желают вам успехов в изучении истории нашей Родины!

Глава 1. ВВЕДЕНИЕ В ИСТОРИЮ

§ 1. История и исторический процесс

Давайте вспомним

Фамилии выдающихся российских историков

Основные исторические эпохи в мировой истории

Что такое история?

Понятие «история» многозначно, оно охватывает чрезвычайно широкий круг явлений действительности и жизненных ситуаций. Даже если отбросить такие значения этого слова, как «происшествие», «случай», «скандал», «рассказ», «повествование», останется по меньшей мере три-четыре его значения, которые имеют непосредственное отношение к предмету нашего разговора.

Во-первых, история понимается как некая реальность прошлого, бытие природы, общества и человека в длительной временной протяжённости, процесс развития природы и общества.

Во-вторых, история — это наука об обществе и о человеке во всём многообразии их прошлого, в их развитии и изменении.

Обратим внимание на эти определения. У общества и человека (человечества) есть прошлое: отделённое от современности тысячелетиями и совсем близкое, укладывающееся в срок человеческой жизни. При этом объект науки и сама наука обозначаются одним термином (кстати, слово «история» древнегреческого происхождения; ηιςτορ — это человек, разбиравший юридические споры, а ηιςτορια — в буквальном значении не что иное, как расследование, разыскание, установление).

Известные учёные по-разному определяли предмет исторической науки:

«. Предметом истории как теоретического построения является прошлое — отделённое от настоящего и будущего» (Г. Зиммель).

«Сама мысль, что прошлое, как таковое, способно быть объектом науки, абсурдна» (М. Блок).

Для историка «установление места прошлого в равной мере является формой выделения места для будущего» (М. де Серто).

«Отождествление истории с прошлым недопустимо» (У. Люси).

«Государство. есть предмет всемирной истории» (Г. Гегель).

Мнение авторов учебника по этой проблеме изложено в данном выше определении истории как науки. Подумаем над значением ключевых слов этого определения.

Предметом истории является:

— общество, ибо история, наряду с социологией, философией, политологией, культурологией, принадлежит к числу социальных наук, наук об обществе;

— общество прошлого, поскольку, в отличие от него, история исследует социальную реальность, переставшую или перестающую быть настоящим;

— общество во всём многообразии его прошлого, так как история ищет не только, а может быть, и не столько повторения, типичности в прошедших эпохах и событиях, сколько уникальности, единичности, неповторимости;

— человек в прошлом, потому что история есть вместе с тем наука о человеке, она исследует прошлое общества как процесс, творимый людьми, проявление и результат человеческой деятельности, человеческой субъективности;

— общество и человек в их развитии и изменении, наконец, ибо история видит прошлое сквозь сетку координат, задающих параметры пространства и времени и уже в силу этого делающих тщетными любую попытку анализа социальной реальности как неподвижной, неразвивающейся, неизменной.

Пространство и время истории

История чужда статике, не признаёт ничего застывшего, неподвижного. Изменчиво и пространство, в котором разворачивается исторический процесс.

С одной стороны, под влиянием общества изменяется природно-географическая среда, в тесной и взаимной связи с которой оно существует и развивается.

Различия между аграрным пространством древней и средневековой истории и урбанизированным пространством индустриального общества видны, что называется, невооружённым глазом.

С другой стороны, в процессе своей истории развивающееся общество формирует пространство, является его творцом. Достаточно взглянуть на карту, чтобы увидеть, как раздвинулись границы истории. Но дело не только в освоении человеком новых территорий.

Современный российский историк И.А. Гобозов писал: «Проблема исторического пространства связана с проблемой единой мировой истории, которая существовала не всегда. »

Лишь к XIX в. «во всемирном масштабе сложилось единое историческое пространство, на котором расположились сотни государств и народов».

Историческое пространство, таким образом, является и условием исторического развития общества, и его результатом.

Ещё более существенное значение для истории как науки имеет категория исторического времени.

Эпитет «историческое» совершенно не случаен. Речь в данном случае идёт не о календарном времени (хотя календарь сам по себе является продуктом истории, а о различных календарных системах созданы тысячи исследований). Календарное время ритмично и плавно, однонаправлено (от прошлого к будущему) и не может быть обращено вспять.

Иное дело время историческое. Оно течёт неравномерно, то ускоряя свой бег, то притормаживая и почти замирая. Время истории знает попятное движение. Оно подчас ходит как бы по кругу, циклически.

Историческое время всегда имеет конкретное содержание: это время чего-то — революций, массовых эпидемий, материального процветания, жестоких войн, грандиозных научных открытий и т. д.

Наконец, время истории — это и время людей, деятельность которых определяет содержание исторического процесса. Человеческое измерение исторического времени позволяет говорить о том, что в определённом смысле нашими современниками являются выдающиеся мыслители и творцы культуры, цивилизации и народы давно прошедших эпох.

Едина ли всемирная история? Акцент на единство

Мир истории на первый взгляд хаотичен; его образуют уникальные события, случайные явления, неповторимые человеческие судьбы. Чем больше мы знаем о нём, тем в большем многообразии он предстаёт перед нами. Но вероятно, с тем большей настойчивостью мы ищем то, что позволяет понять историю как единый, всемирный процесс. Одних мыслителей эти поиски приводят к утвердительному ответу на вопрос о единстве мировой истории, других — к ответу скорее отрицательному.

Основы христианской концепции единства истории заложены святым (в православной традиции Блаженным) Августином (354—430) в трактате «О граде Божием». Единство истории, движущейся между творением и вторым пришествием, — это единство Божественной воли, воплощающейся в созданном ею человечестве. Единство человечества во времени земной истории воплотится в «граде Божием», мистической общине избранных к спасению и жизни вечной, находящейся вне времени и вне истории.

Иначе развивалась идея единства истории мыслителями Просвещения XVIII в. Движение истории рассматривалось как прогресс, смена низших форм высшими. Мерилом прогресса служило развитие культуры, науки и просвещения. Понимание истории как Божественного промысла, творения Божественной воли было отвергнуто. Теологическое (богословское) обоснование единства исторического процесса уступило место рационалистическому (основанному на аргументах разума, науки). Основным фактором единства философы Просвещения считали неизменность и универсальность человеческой природы.

В философии немецкого мыслителя Г. Гегеля (1770—1831) история представляет собой не что иное, как этап развития абсолютной идеи, воплощающейся в государстве. В истории человечества абсолютная идея познаёт самоё себя. Поскольку её коренным свойством является идея свободы, постольку и всемирная история идёт по пути осознания этой идеи. Всё, что от него отклоняется, не принадлежит истории. Гегель ограничивал всемирную историю историей государств и народов, дух которых на разных ступенях общественного развития выражал определённый принцип, присущий абсолютной идее, «мировому духу». История движется с Востока на Запад.

В Передней Азии и Египте «мировой дух» пережил детство, в Древней Греции и Древнем Риме — юность и зрелость, в германо-христианской Европе — «бодрую старость». Все остальные народы причислялись Гегелем к «неисторическим»: их существование не было включено в сферу бытия абсолютной идеи либо, выполнив своё предназначение, они покинули историческую арену.

Разделяя представления Гегеля об истории как о преемственном, имеющем определённые стадии, закономерном, саморазвивающемся процессе, К. Маркс (1818—1883), в отличие от него, основой единства всемирной истории признавал единство материального мира, материального производства. История, по Марксу, есть процесс естественно-исторической смены общественно-экономических формаций (исторически определённых типов общества, отличающихся органической взаимосвязью всех его сторон и сфер). Естественным он является потому, что в его основе лежат законы, над которыми не властна воля отдельных людей и социальных общностей (закон соответствия производительных сил и производственных отношений, закон классовой борьбы и социальных революций и др.). Историческим этот процесс может быть назван постольку, поскольку его законы реализуются в деятельности людей, классов, партий, сознательно ставящих определённые цели.

Размышляя о концепциях Августина, Гегеля, Маркса, немецкий философ К. Ясперс (1883—1969) отмечал: «В знании о целостности отбрасывается наибольшая масса человеческой реальности, целые народы, эпохи и культуры отбрасываются как не имеющие значения для истории». Сам Ясперс единство мировой истории связывал с эпохой «осевого времени» (между 800 и 200 гг. до н.э.), когда в отдалённых друг от друга регионах независимо друг от друга «были разработаны основные категории, которыми мы мыслим по сей день, заложены основы мировых религий, и сегодня определяющих жизнь людей».

Во второй половине XX в. идея единства истории получила обоснование в так называемых стадиальных концепциях развития цивилизаций. Наиболее популярной следует признать теорию американского историка и социолога О. Тоффлера (род. в 1928 г.), полагающего, что все народы проходят (пусть и по-своему) через стадии аграрного, индустриального и постиндустриального общества.

Едина ли всемирная история? Акцент на многообразие

Своего рода реакцией на «издержки» охарактеризованных концепций всемирной истории стали теории локальных цивилизаций. Они подчёркивают фактическое многообразие путей и форм исторического развития народов и отвергают наличие «образцовых», универсальных тенденций.

Полагают, что теории локальных цивилизаций восходят к концепции итальянского мыслителя Дж. Вико (1668—1744). У всех народов, утверждал он, общие этапы развития: «век богов» сменяется «веком героев», «век героев» — «веком людей». «Век людей» порождает «новое варварство», общество приходит в упадок и гибнет, с тем чтобы вновь повторить этот вечный цикл, непрестанное круговращение. Это не линейное и не единое движение: каждый народ проходит его по-своему, у истории множество путей и культур.

Читайте также:  Заказать очки для зрения по интернету в москве

Близкую мысль высказал в книге «Россия и Европа» российский учёный Н.Я. Данилевский (1822—1885): поле истории нужно исходить во всех направлениях. Введённый им термин «культурно-исторический тип», по мнению историков, мало чем отличается от понятия «локальная цивилизация», приобретшего популярность в XX в. после исследований немецкого историка и социолога О. Шпенглера (1880—1936) и английского историка А. Тойнби (1889—1975).

Всемирная история, полагал Шпенглер, представляет собой не линейный, преемственный и прогрессивный процесс, а ряд независимых друг от друга циклов. Каждый из таких циклов характеризует развитие замкнутых, непересекающихся, уникальных культур: индийской, вавилонской, китайской, египетской, греко-римской, арабо-византийской, западноевропейской и культуры майя. Первоначало каждой культуры — единая и единственная в своём роде «душа», которая не может быть познана рационально и выражена иначе, чем символически (о фаустовской душе западноевропейской культуры больше и лучше многотомных книг расскажут дифференциальное счисление и механические часы, а аполлоновскую душу греко-римской культуры точнее выразят дорическая колонна и евклидова геометрия). Культуры непроницаемы, изолированы и замкнуты. Подобно живым организмам, они рождаются из «безграничного и бесконечного», расцветают, заболевают, умирают. Эти стадии — общие для всех обществ, но всемирной истории, как таковой, по Шпенглеру, нет, а есть параллельное существование разделённых во времени и пространстве культур.

«Тезис о единстве цивилизации является ложной концепцией», — утверждал А. Тойнби, издавая в 1934 г. первые три тома монументального

«Постижения истории» (последний, двенадцатый том увидел свет в 1961 г.)· По его мнению, цивилизации (сначала историк выделил 21 цивилизацию, позднее увеличил их количество до более чем 30) развиваются независимо одна от другой по общим законам, свойственным их рождению, росту, надлому, распаду и гибели. Правда, на этапе надлома цивилизации порождают универсальные государства и высшие религии, подчиняясь власти которых они могут преодолеть разделяющие их барьеры. По мере работы над книгой первоначальный культ мёртвых и живых цивилизаций отходил у Тойнби на задний план, всё настойчивее звучала мысль о единстве человеческой истории.

Итак, едина ли всемирная история? Учёные не дают однозначного ответа. Позиция авторов учебника по данному вопросу такова: человечество не может справиться с вызовами времени, не преодолев разобщённости и не признав единства своего прошлого, настоящего и будущего. Единства, не отрицающего многообразия — народов, культур, цивилизаций, обществ. Нам близка мысль, которую по-разному выражали многие историки: единство истории — это «одновременно истоки и цель».

Проблемы периодизации

Периодизация исторического процесса теснейшим образом связана с общим взглядом на всемирную историю. Периодизация всегда условна, потребность в ней обусловлена необходимостью определённым образом систематизировать исторический процесс, выделить в нём обладающие внутренним единством этапы. К французским просветителям XVIII в. восходит разделение исторического процесса на стадии дикости, варварства и цивилизации. С марксистским учением связана периодизация всемирной истории на первобытно-общинную, рабовладельческую, феодальную, капиталистическую и коммунистическую формации. Распространённой является периодизация, опирающаяся на представления о последовательной смене обществ аграрного, индустриального и постиндустриального типов.

Традиционна периодизация исторического процесса по эпохам: первобытность (не менее 2,5 млн лет назад — IV—III тыс. до н.э.), Древний мир (IV—III тыс. до н.э. — V в. н.э.), Средневековье (V — конец XV в.), Новое время (конец XV — начало XX в.), Новейшее время (XX — начало XXI в.).

Проверяем себя

1. Что такое история? Каковы основные значения этого слова?

2. Как формировалось историческое пространство? Почему его творцом является общество? Чем историческое время отличается от календарного времени?

3. Какие ответы на вопрос о единстве всемирной истории вам известны? Какой подход разделяете вы? Почему?

4. Как связаны вопросы о смысле, цели и единстве мировой истории?

Думаем, обсуждаем

1. Охарактеризуйте основные подходы к периодизации исторического процесса.

2. Длительное время в нашей стране гранью между Средневековьем и Новым временем считалась середина XVII в. Некоторые историки до сих пор придерживаются этой точки зрения, хотя более распространённой стала концепция о переходе от Средних веков к Новому времени в конце XV в. Выясните, какие аргументы называют сторонники обеих периодизаций. Выскажите своё мнение по данной проблеме.

3. Опираясь на знания, полученные при изучении отечественной и всемирной истории, приведите примеры, иллюстрирующие следующие образные выражения: «время понеслось вскачь», «время замедлило свой бег», «время пошло вспять», «времена не выбирают», «заложники времени».

4. Проанализируйте приведённые в начале параграфа высказывания историков о предмете исторической науки. Какая позиция представляется вам наиболее точной? Своё мнение обоснуйте.

5. Многие историки и философы утверждают, что вопрос о единстве истории есть, в сущности, вопрос о её смысле и целях. Попытайтесь объяснить, как связаны эти понятия: единство истории, смысл истории, цель истории.

Работаем с источниками, выполняем задания

1. Ниже приведены характеристики некоторых концепций всемирной истории, описанные в параграфе. Назовите эти концепции. Укажите признаки, позволившие вам «опознать» каждую из них.

А. «Давайте сравнивать! Но сравнивать так, как подобает историкам. Не ради извращённого удовольствия поваляться в двадцати одной пустой скорлупе, а ради здравого и разумного постижения конкретных фактов» (Л. Февр).

Б. Его «гений состоит в том, что он первый сконструировал действительные социальные модели, основанные на долговременной перспективе. Но мы больше не верим объяснению истории на основе того или иного доминирующего фактора. Не существует односторонней истории» (Ф. Бродель).

В. «Он вёл свою проповедь не на жаргоне специалистов, а на языке ясном и живом. Полном блеска и ритмической гармонии. Геометрия Евклида протягивала руку дорической колонне — ну не потрясающее ли зрелище?» (Л. Февр).

Г. «Такова христианская точка зрения на доктрину о вечном возврате. По кругу человека водит бес; устрояемая Богом священная история идёт по прямой линии. Она идёт так потому, что у неё есть цель» (С.С. Аверинцев).

Д. В его концепции «всемирно-исторический характер. имеют лишь народы, чья история может рассматриваться в качестве предыстории европейского, прежде всего германского мира. Всемирно-историческое. подавило локальные проявления истории» (И.Н. Ионов).

2. Подумайте, как связан предложенный автором метод аналогий с его конечными выводами.

Из книги Шпенглера «Закат Европы»

Наполеон был убеждён в своём сходстве с Карлом Великим. Французский революционный Конвент говорил о Карфагене, подразумевая Англию, а якобинцы именовали себе римлянами. Из этого ряда сравнений. уподобление Флоренции Афинам, Будды Христу, раннего христианства современному социализму, римских магнатов эпохи Цезаря — американским янки.

3. Что вы знаете о системах летосчисления «по олимпиадам», «от основания города», «от Сотворения мира», «от Рождества Христова», «от хиджры»? о календарях — древнеегипетском, вавилонском, древнекитайском, юлианском, григорианском? Если есть желание познакомиться с этими вопросами поближе, обратитесь к любой из названных книг: Климишин И.А. Календарь и хронология. — М., 1986; Петрова Н. «Веков азартная игра. ». — М., 2000; Шур Я.И. Когда? Рассказы о календаре. — М., 1968.

Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

  • Новые поступления
  • Журналы
    • ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ
    • Арион
    • Вестник Европы
    • Волга
    • Дружба Народов
    • Звезда
    • Знамя
    • Иностранная литература
    • Нева
    • Новая Юность
    • Новый Журнал
    • Новый Мир
    • Октябрь
    • Урал
    • НОН-ФИКШН
    • НЛО
    • Неприкосновенный запас
    • НОВОЕ В ЖЗ
    • Homo Legens
    • Prosōdia
    • ©оюз Писателей
    • День и ночь
    • Дети Ра
    • Зеркало
    • Иерусалимский журнал
    • Интерпоэзия
    • Крещатик
    • Новый Берег
    • АРХИВ
    • Зарубежные записки
    • Континент
    • Критическая Масса
    • Логос
    • Новая Русская Книга
    • Новый ЛИК
    • Отечественные записки
    • Сибирские огни
    • Слово\Word
    • Старое литературное обозрение
    • Студия
    • Уральская новь
  • Проекты
    • Вечера в Клубе ЖЗ
    • Египетские ночи
    • Премия «Поэт»
    • Премия Алданова
    • Премия журнала «Интерпоэзия»
    • Поэтическая премия «Anthologia»
    • Страница Литературной премии И.П.Белкина
    • Страница Литературной премии им. Ю.Казакова
    • Академия русской современной словесности
    • Страница Карабчиевского
    • Страница Татьяны Тихоновой
  • Авторы
  • Выбор читателя
  • О проекте
  • Архив
  • Контакты

Опубликовано в журнале: Арион 2007, 3

Время поэзии

(о современной античности)

Современный читатель, и даже поэт, чаще всего античности не знает. Это — трюизм, с которым, кажется, никто и не спорит. Поэты и исследователи единодушны. Максим Амелин пишет: “. Древнегреческая культура хотя и стала составной частью новоевропейских, но со значительными смещениями и подменами”. Это еще слабо сказано. Алексей Цветков более категоричен: “Мне кажется, отрыв русского культурного сообщества от античного наследия — факт хоть и грустный, но свершившийся”. Или еще резче: “Что нам известно о Риме и Греции? Сказать “ничего” значило бы преувеличить”.

Артем Скворцов, анализируя античные мотивы двух современных поэтов, приходит к выводу: “Образы античности и у Бродского, и у Цветкова — не более чем культурные модели, попытки реконструировать безнадежно ушедшую от нас ментальность”.

“Безнадежно ушедшая”, “подмененная”, “оторванная” от нас античность. Кому и зачем она сегодня нужна? Никому и ни за чем. И хотя эта убежденность не лишена самых серьезных оснований, попробую хотя бы отчасти ее поколебать.

Время античности не течет “горизонтально”, а “вертикально” стоит. Оно пересекает действительность от вершины Олимпа до Тартара. Именно в таком “времени” разворачиваются “причинно-следственные связи” античного мира. Они совершенно не похожи на причины и следствия, действующие в “горизонтальном” времени современной культуры, представление о котором, в конечном счете, основано на переживании Священной истории.

Платон вполне мог представить себе бесконечное возвращение, но для Блаженного Августина такое возвращение немыслимо.

Сергей Аверинцев пишет в “Поэтике ранневизантийской литературы”: “Приведем характерное место из трактата Августина “О граде Божием”: “Положим, примера ради, что как в этом круге времен философ Платон говорил перед учениками в городе Афинах и в той школе, что зовется Академия, — так и снова по прошествии весьма протяженных, но твердо отмеренных промежутков во множестве кругов времен будут повторяться неисчислимые разы, этот же самый Платон, этот же город, эта же школа, эти же ученики. Да не будет, говорю, чтобы мы тому поверили! Ибо единожды умер Христос за грехи наши; воскреснув же из мертвых, уже не умирает, и смерть не будет более обладать Им. По кругу блуждают нечестивцы; не потому, что по кругу, как полагают они, будет возвращаться их жизнь, но потому, что таков путь заблуждения их, сиречь ложное учение”.

Такова христианская точка зрения на доктрину о вечном возврате. По кругу человека водит бес; “священная история” идет по прямой линии. Она идет так потому, что у нее есть цель”.

Для Августина время течет потому, что оно имеет цель. Для современного естествознания оно течет потому, что имеет исток. И то и другое анти-антично.

Когда читаешь книги, написанные во времена античности, нельзя не заметить отсутствие анализа земных причин происходящего. Что такое причина? Это развернутое во времени в прошлое дерево связей, которое привело к событию. Сегодня мы уверены, что всякое событие включено в такое развертывание, и события настоящего так же определяют будущее, как прошедшие определили настоящее.

Но если время вертикально, то и повлиять на будущее мы можем только “по вертикали”. А для этого нужны не теоретическая и экспериментальная наука, не система страхования и кредитования, а гадания и жертвы богам.

Практически во всех современных экранизациях античных сюжетов делается характерная ошибка — в них почти никогда нет ни жертвоприношений, ни астрологов, ни авгуров. А любое событие в античном мире (даже такое скромное, как, например, поездка на рынок в соседний город, не говоря уже о войнах) начиналось с гадания и жертвоприношения (этим же и заканчивалось, потому что боги помнили все, и особенно хорошо помнили неблагодарность). И по результату гаданий поездка могла быть отложена, а военный поход отменен.

Античное прошлое не содержит в себе причин настоящего. Античное настоящее никак не влияет на будущее. Будущее столь же независимо от деятельности античного человека, как и прошлое.

Освальд Шпенглер, разбирая основные характеристики античной культуры, писал в “Закате Европы”: “А что, если на этом аисторическом духе покоится самосознание целой нации, целой культуры! В каком виде должна представать ей действительность? мир? жизнь? Если мы учтем, что в земном сознании эллина все пережитое, не только свое личное, но и прошлое вообще, тотчас же превращалось в некую безвременно неподвижную, мифически оформленную подоплеку ежемгновенно протекающего настоящего, так что история Александра Великого еще до его смерти начала сливаться для античного чувства с легендой о Дионисе, а Цезарь по крайней мере не считал абсурдным свое происхождение от Венеры, то нам придется признать, что для нас, людей Запада с сильно развитым чувством временных дистанций, обусловившим как нечто само собою понятное повседневное летосчисление после и до Рождества Христова, переживание таких душевных состояний оказывается почти невозможным и что мы, однако, не вправе по отношению к проблеме истории просто закрыть глаза на этот факт. Это чистое настоящее, величайшим символом которого выступает дорическая колонна, фактически представляет собой отрицание времени (направления). грек был человеком, который никогда не становился , а всегда был ”.

Шпенглер подчеркивает, что это не было случайностью, недоразумением или неразвитостью — такое отношение к времени было сознательным выбором антики: “Поэтому античный человек, хотя он, в вавилонской и главным образом египетской культуре, весьма хорошо разбирался в точной хронологии, календарном исчислении и обладал сильным, проявляющимся в величественном наблюдении созвездий и в точном измерении огромных промежутков времени ощущением вечности и ничтожности данного мгновения, внутренне не усвоил себе ничего из этого. То, что его философы при случае упоминают в этой связи, дошло до них по слухам, а не из опыта. И то, что открывали отдельные блистательные умы, вроде Гиппарха и Аристарха, населявшие главным образом азиатские греческие города, было отклонено как стоическим, так и аристотелевским направлением мысли и вообще не принималось во внимание вне узкого круга специалистов. Ни Платон, ни Аристотель не имели обсерватории”.

Вертикальное время это не время поступка, а время созерцания. Оно принципиально выключено из процесса протекания, возникновения и разрушения. Это — длящееся настоящее .

Юрий Левитанский в стихотворении с традиционным названием “Ars poetica” написал:

Все стихи однажды уже были.
Слоем пепла занесло их,
слоем пыли
замело,
и постепенно их забыли —
нам восстановить их предстоит.
. . . . . .
Вот и смотришь —
так или не так,
вспоминаешь —
так или не так,
. . . . . .
господи, да как же это было?
И внезапно вздрогнешь —
было так!
И внезапно вспомнишь —
вот как было!
Ну конечно — так оно и было,
только так и было, только так!

В этом стихотворении Левитанский как бы возвращается к мысли Платона, утверждавшего (например, в “Федоне”), что все наши “новые” идеи есть только воспоминания нашей души. “Все стихи однажды уже были” — именно стихи, то есть отражения высоких абстракций и вечных идей, а не любые вещи мира. Стихи были и есть, и ничего действительно нового придумать мы не можем, а можем только припомнить. У Левитанского речь идет совсем не о философии, он говорит о процессе создания стиха (чуть не на уровне нейрофизиологии), и этот процесс напоминает припоминание.

Читайте также:  Есть ли снайперы с плохим зрением

Ощущение, описанное Левитанским, возникает именно тогда, когда человек (поэт) “выходит” в вертикальное время античности. Там действительно все уже было, и потому всегда есть. Там действительно Аполлон — бог поэзии, потому что он же бог гаданий и прорицаний. Впрочем, и в XX веке связь прорицания и поэзии ощущалась весьма отчетливо. Иосиф Бродский писал:

. затем что автор этих строк,
чьей проницательности беркут
мог позавидовать, пророк,
который нынче опровергнут,
утратив жажду прорицать,
на лире пробует бряцать.
(“С видом на море”)

Бытие античного человека было бытием длящегося настоящего . Таковым было бытие в целом, а не только отдельное произведение искусства. Длящееся настоящее для эллина есть время мифологическое.

Создание художественного произведения начинается с угадывания границ, с интуиции целого , как говорил Бахтин (“Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве”). И все, что находится внутри этих границ, с внешней точки зрения, с точки зрения наблюдателя, находящегося в горизонтальном времени, происходит одновременно . По крайней мере, если речь идет о поэтическом творчестве, выпадение из привычного течения времени сомнений не вызывает. И если мы рассматриваем мотивировки и связи, они, развертываясь внутри этого длящегося настоящего, действуют именно по вертикали, как бог из машины или судьба.

Только полноправный творец может полагать границы. Античность начинается со своего едва ли не главного шедевра — с “Илиады”. О Гомере мы мало что знаем достоверно, но практически нет сомнений, что у этого произведения один автор. “Илиада” развертывается внутри отчетливых границ. В ней не ставится задача рассказать всю мифологию, и даже всю историю Троянской войны. Рассказывается один эпизод (для истории войны важный, но не главный!) — гнев Ахилла. Героя обидели — действие началось, гнев нашел утоление — “Илиада” кончилась. А что дальше? Мы же знаем — Ахилл погибнет, Троя падет, но это автора “Илиады” в данном случае не интересует. “Илиада” это не история Трои, это — история гнева. Народ, который был способен начать созданием такого эстетически замкнутого объекта, должен быть насквозь эстетичен. Он должен жить внутри длящегося настоящего, внутри эстетизированной мифологии.

Эпосы других народов практически всегда не имеют ни автора, ни границ. Они анонимны и принципиально бесконечны. Они существуют в горизонтальном времени, их символ — дорога к горизонту и бесконечная экспансия, а не дорическая колонна и созерцание вечных идей.

Живое бытие античности (а не только ее эстетический опыт) стало основой европейского искусства и математики (которая, как утверждал Шпенглер, тоже искусство), но в европейской культуре произошло отчуждение искусства, оно стало замкнутым в себе. Искусство отделилось от бытия, а этого античность не могла себе представить.

То, что “все стихи однажды уже были”, не значит, конечно, что в поэзии ничего не меняется. Меняется, да еще как. Потому что рождаются поэты, потому что меняется окружающий поэтов мир. Но поэты постоянно обращаются к античным сюжетам, в частности, к мифологическим. Эти сюжеты являются своего рода эталоном, с которым поэты всегда сверяли (и сверяют) свои метры и смыслы. Современность меняется, античность остается.

В стихотворении Алексея Цветкова “стрекозам сезон то ли ягодный сбор” (2006) есть такие строки:

покуда в воздушном потоке вздремну
поджав неудобную ногу
возьми аполлон из колчана стрелу
и в глаз перелетному богу
мне голос восторга и очи совы
где смерклось а в сумерки все мы свои

В этих стихах стрела Аполлона оказывается метой избранничества: получить стрелой в глаз, согласно выбранной трактовке сребролукового бога, значит стать подлинным поэтом: “мне голос восторга и очи совы”. “Очи совы” (то есть способность видеть в темноте) напоминают “вещие зеницы” пушкинского “Пророка”. Конечно, Аполлон — Кифаред и Мусагет, покровитель искусств и водитель Муз. Но он же и стрелок из лука, и стрелок из лучших.

У Юрия Кузнецова “стрела Аполлона” стала источником вдохновения в стихотворении “Поэт” (конец 1960-х):

И с тех пор я не помню себя:
Это он, это дух с небосклона!
Ночью вытащил я изо лба
Золотую стрелу Аполлона.

Конечно, лук и стрелы у Аполлона были. Но так ли он ими пользовался? Если мы возьмем одно из первых собраний мифов — “Мифологическую библиотеку” Аполлодора (традиционно это собрание мифологических сюжетов датируется II веком до н. э.), то обнаружим достаточно много указаний на то, как именно применял лук и стрелы Аполлон.

“Титий же, прибыв в Пифо и увидев богиню Лето, охваченный страстью, стал тянуть ее к себе. Богиня позвала на помощь детей (Артемиду и Аполлона. — В.Г. ), и те расстреляли его из лука”. Артемида стреляла не хуже брата, и, судя по эффективности, лук у нее был “той же системы”, что и у Аполлона. Впрочем, искать поэтическое вдохновение в стреле Артемиды никому пока в голову не приходило.

“Артемида выстрелами из лука умертвила всех дочерей Ниобы в ее собственном доме; сыновей же, которые охотились на склонах горы Киферона, убил Аполлон. От стрел богов пал и сам Амфион”. Это самый известный в античной мифологии случай применения лука и стрел Аполлоном и Артемидой. Амфион — муж Ниобы, “своей дивной игрой на лире заставивший камни складываться, покоряясь гармонии, в стены города Фив” (Брокгауз и Эфрон). Но от Аполлона он получил стрелу не в награду за свою музыку.

“Ночью во время плавания они попали в сильную бурю. Аполлон, встав на вершине Мелантийских гор, выстрелил из лука в море и блеснул молнией. Аргонавты увидели вблизи остров, причалили к нему”. Опираясь на этот фрагмент, можно сделать предположение, что стрела Аполлона — это молния.

“Преследуя троянцев, Ахиллес был поражен в лодыжку стрелой Александра и Аполлона у Скейских ворот”. Так погиб Ахилл. У одного Александра (Париса) ни меткости, ни смелости на такой поступок не хватило бы.

“Из остальных гигантов Аполлон поразил стрелой Эфиальта в левый глаз, а Геракл — в правый”.

Если Аполлон хотел кого-то наградить, он в него из лука не стрелял. А те, кому доставалась стрела Аполлона хоть в лоб, хоть в глаз, обычно заканчивали свой земной путь. Стрела была золотая, но от этого не менее смертельная. Более того, лук и стрелы (не только Аполлона, но и других богов и смертных) упоминаются в “Библиотеке” Аполлодора только в связи с войной и охотой, то есть в своем прямом, а не метафорическом значении, и никогда не связываются, например, с возбуждением чувства и тем более вдохновением.

Каким же образом два современных поэта, очень разных и известных, сделали одну и ту же грубую, с точки зрения знания мифологии, ошибку?

Но, может быть, они никакой ошибки и не сделали и их плавно подвела к такой интерпретации изменившаяся традиция?

Стрела Аполлона — это оружие. Но ведь был другой бог, чьи стрелы вовсе не несли смерть, хоть его меткий выстрел и не проходил бесследно ни для кого, даже для самого Аполлона. Этот бог, конечно, Эрот (у римлян — Амур или Купидон).

Овидий показал в “Метаморфозах” сколь различны были луки и стрелы у двух этих богов:

Как-то Делиец, тогда над змеем победою гордый,
Видел, как мальчик свой лук, тетиву натянув, выгибает,
“Что тебе, резвый шалун, с могучим оружием делать? —
Молвил. — Нашим плечам пристала подобная ноша,
Ибо мы можем врага уверенно ранить и зверя;
Гибельным брюхом своим недавно давившего столько
Места тысячью стрел уложили мы тело Пифона.
Будь же доволен и тем, что какие-то нежные страсти
Может твой факел разжечь; не присваивай подвигов наших!”
Сын же Венерин ему: “Пусть лук твой все поражает,
Мой же тебя да пронзит! Насколько тебе уступают —
Твари, настолько меня ты все-таки славою ниже”.
Молвил и, взмахом крыла скользнув по воздуху, быстрый,
Остановился, слетев, на тенистой твердыне Парнаса.
Две он пернатых достал из стрелоносящего тула,
Разных: одна прогоняет любовь, другая внушает.
Та, что внушает, с крючком, — сверкает концом она острым;
Та, что гонит, — тупа, и свинец у нее под тростинкой,
Эту он в нимфу вонзил, в Пенееву дочь; а другою,
Ранив до мозга костей, уязвил Аполлона, и тотчас
Он полюбил, а она избегает возлюбленной зваться.
(Пер. С.Шервинского)

Чтобы назначение стрелы Аполлона было переосмыслено и она стала действовать подобно стреле Эрота — то есть не убивать, а даровать вдохновение, мир должен был радикально измениться. И главное, что непременно должно было произойти, — стрела, перестав быть оружием, должна была превратиться в символ. И это произошло в XIX веке. Последний раз в крупном сражении лук и стрелы использовались в Битве народов под Лейпцигом в 1813 году. В сражении в составе русской армии участвовали башкирские лучники. Французы, никогда такого вооружения на поле боя не видевшие, называли их “амурами”.

В поэме “Во весь голос” (1930) Владимир Маяковский пишет:

Мой стих дойдет,
но он дойдет не так, —
Не как стрела
в амурно-лировой охоте…

В эпитете “амурно-лировый” — стрела Амура (Эрота) и стрела Аполлона практически приравнены по типу воздействия: и та и другая будит глубокие чувства, связанные и со страданием, и с наслаждением. Они совсем близки. И остается всего шаг до интерпретации стрелы Аполлона как удара (дара) вдохновения. Что и было сделано: сначала Кузнецовым, а потом и Цветковым.

Стрела Аполлона, пролетев три (или больше) тысячи лет стала знаком поэзии, как и его кифара, которая вдохновляла поэтов всегда. От стрелы осталось одно перо . На примере этого сюжета видно, что мифология продолжает развиваться и разрабатываться уже внутри современной поэзии. Миф продолжает жить.

У Бродского есть стихотворение “Как давно я топчу, видно по каблуку” (1980—1987). Ввиду особенной важности для рассматриваемой темы, я приведу его полностью.

Как давно я топчу, видно по каблуку.
Паутинку тоже пальцем не снять с чела.
То и приятно в громком кукареку,
что звучит как вчера.
Но и черной мысли толком не закрепить,
как на лоб упавшую косо прядь.
И уже ничего не снится, чтоб меньше быть,
реже сбываться, не засорять
времени. Нищий квартал в окне
глаз мозолит, чтоб, в свой черед,
в лицо запомнить жильца, а не,
как тот считает, наоборот.
И по комнате точно шаман кружа,
я наматываю как клубок
на себя пустоту ее, чтоб душа
знала что-то, что знает Бог.

У этих стихов есть близкий прообраз. Это — стихотворение Осипа Мандельштама “Холодок щекочет темя” (1922). Оно начинается строфой:

Холодок щекочет темя,
И нельзя признаться вдруг, —
И меня срезает время,
Как скосило твой каблук.

Этот “скошенный каблук” и припоминает Бродский в своих стихах — “как давно я топчу, видно по каблуку”. Параллель продолжается и во второй строфе, тема которой — мучительное припоминание, чего-то важного, но ускользающего. У Мандельштама:

Все чего-то не хватает,
Что-то вспомнить недосуг.

Но и черной мысли толком не закрепить,
как на лоб упавшую косо прядь.

А вот дальше поэты по видимости расходятся. Мандельштам заканчивает так:

Видно, даром не проходит
Шевеленье этих губ,
И вершина колобродит,
Обреченная на сруб.

Образ ясен и недвусмыслен. Но у прямого сюжета оказывается двойник. Припомнить все-таки удается — Мандельштам в последней строфе ссылается на эпизод из “Энеиды” Вергилия, а именно на рассказ Энея на пиру Дидоны. Эней говорит о падении Трои. У Вергилия этот фрагмент звучит так (курсив мой. — В.Г. ):

Я же воочью узрел богов, Илиону враждебных,
Грозные лики во тьме.
Весь перед взором моим Илион горящий простерся.
Вижу: падает в прах с высоты Нептунова Троя,
Будто с вершины горы, беспощадным подрублен железом,
Ясень старый , когда, чередуя все чаще удары
Острых секир, земледельцы его повергнуть стремятся,
Он же стоит до поры, и трепещущей кроной качает ,
И наконец, побежден глубокими ранами, с тяжким
Стоном рушится вниз, от родного хребта отрываясь.
(Пер. С.Ошерова)

Эней увидел, как боги Олимпа сокрушают его родную Трою, после того как его мать — Афродита — открыла ему глаза. Она призывает его уходить, потому что не смертные повергли Трою во прах, но боги, а сражаться с богами бессмысленно. Афродита обращается к сыну:

“Сын мой, взгляни: я рассею туман, что сейчас омрачает
Взор твоих смертных очей и плотной влажной завесой
Все застилает вокруг. Молю: материнских приказов
Ты не страшись и советам моим безотказно последуй.
Там, где повержены в прах громады башен, где глыбы
Сброшены с глыб и дым клубится, смешанный с пылью,—
Стены сметает Нептун, сотрясая устои трезубцем,
Город весь он крушит и срывает его с оснований.
Тут Юнона, заняв ворота Скейские первой,
Яростным пылом полна и мечом опоясана, кличет
Войско от кораблей.
Видишь: там, в высоте, заняла твердыни Паллада,
Села, эгидой блестя, головой Горгоны пугая.
Сам Отец укрепляет дух данайцев, и силы
Им придает, и богов возбуждает против дарданцев.
Бегством спасайся, мой сын, покинь сраженья! С тобою
Буду всегда и к отчим дверям приведу безопасно”.
Вымолвив, скрылась она в непроглядном сумраке ночи…

Вот тогда-то у Энея и открылись глаза, и он увидел, что его Трою боги подрубают, как земледельцы ясень.

Бродский (как и Мандельштам) был хорошо знаком с сюжетом “Энеиды”. Ему принадлежит стихотворение “Дидона и Эней” (1969). Но в данном случае аллюзия проявляется только после того, как мы поставим в качестве недостающего звена стихи Мандельштама. В этом фрагменте “Энеиды” говорится о том, что Эней — смертный человек, хотя и сын богини, на краткий миг и с ее помощью обретает ту силу зрения и видения, которая дана только богам: он воочию видит причины тех бед, которые обрушились на его родной город. Он видит те силы, которые действуют в вертикальном времени. Смертному это не дано.

Если мы теперь вернемся к финалу стихотворения Бродского, мы его прочитаем немного другими глазами:

И по комнате точно шаман кружа,
я наматываю как клубок
на себя пустоту ее, чтоб душа
знала что-то, что знает Бог.

Поэт “наматывает пустоту”, чтобы, в конце концов, душа увидела мир таким, каким его однажды увидел Эней.

Это и есть поэзия как воспоминание, это и есть вертикальное, как дорическая колонна, время, в котором звучит единая песнь, разложенная на три голоса.

Мы живем в физическом, утекающем времени, но поскольку нам этого недостаточно (по крайней мере, до XXI века нам этого было недостаточно), мы эстетическим усилием выстраиваем то длящееся настоящее, которого нам не хватает: так рождается искусство. Это не стрела времени, а крест времени, где по горизонтали развернуто этическое время христианства, а по вертикали — эстетическое время античности. Современный поэт какой-то важной (если не главной) частью своего существа остается в античности, и полный отрыв от нее, пока существует поэзия, кажется невозможен, вопреки авторитетным мнениям поэтов и исследователей.

Источники:
  • http://www.litmir.me/br/?b=250572&p=22
  • http://trojden.com/books/russian-history/russian-history-10-class-part-1-danilov-2013/1
  • http://www.zh-zal.ru/arion/2007/3/gu23.html