Меню Рубрики

Он прав потому что с точки зрения вечности никто никуда не уехал

Всё это просто условные вещи. Красный стоп-кран в руках соседа. Он прав. Потому что с точки зрения вечности никто никуда не уехал.
Лёха Никонов

Каждый человек умирает от того, к чему стремится. Но никто ещё не умер от рака души. Вдвоём против всего мира воююешь и ждёшь спасения, но тщетно. Раз в год навещай её могилку. Два пиона вставь в разбитую бутылку, у неё от них не будет раздражения — после смерти совсем иные. ощущения! Солнце погибло, раскрошилось на ломтики. Каждому видимый упрёк вторят случайные зрители: «Поделом тебе». Они сторонились людей, схоронясь под одеялом изо льда. Им опахалом лица обнесла ледяная мгла. Кудри пустили проседь снежную, а в темноте, в коконе, что выткут ветра, им дали с избытком тепла.
Так бывает. Простенько и безвкусно. Времена, когда уходит вера, когда больше не просыпаешься с надеждой, когда не беспокоит любовь. Мне двадцатый год и я уже впустую потратила свою жизнь. Что-то осталось позади, что-то надломилось во мне самой. Искать долго. Искать трудно. Даже сейчас, всё больше окунаясь в пучину небытия, не хватает той жгучей уверенности, что, несмотря ни на что, проснёшься и увидишь рассвет в заляпанном окне прихожей. Теперь всё катится по наклонной, люди умирают, а я остаюсь. Уже после бала. Уже сама не своя. Не называют королевой печали, скорее, счастливой бедняжкой. Но всё не так, и всё не то. В наших глазах импульс сердца, мы видим, как прекрасен этот мир. Для тебя провода тянуться в вечность, не запятнанную шёпотом из подвала. А я всё же останусь, пожаром в болоте.
— Тоска тебя берёт?
— Да нет же, — отмахнулась Хэрриэт. — Просто вспомнила своё.
— Расскажи, — увлечённо протянула Мими. — Я хочу знать о твоём детстве. Ты же по ниточке из нас вытягивала. Может, и тебе легче станет.
Верилось ей в это с трудом. Такие долгие и бессонные ночи проведены в раздумьях. Ничего не помогало.
— Достаточно знать, что моногамия — это миф. И я бы с радостью отсюда уехала, но меня нигде не ждут.
Девчачьи глаза, чашка зелёного чая, в которой растворялся как сахар, медленно стыли.
— Какое отношение это имеет к твоему прошлому?
— Самое прямое, — отрезала Хэрриэт, отпивая кофе вкуса керосина. — Ничего, кроме этих двух фактов, не имело для меня смысла.
— Думала, что расскажешь об Уилле.
— Ну. трудно объяснить. Я даже и не помню толком всего. Моя память меня подводит. Он хотел убить. — осеклась девушка. — Меня. Ощущения такие, как будто ждёшь чего-то тысячу лет, чтобы прожить с этим один день. Точнее, умереть вмиг.
Чем больше света от огней большого города сквозь плотную ткань штор просачивалось в комнатушку, тем меньше было видно истины в запутанном клубке перифраз. Правда пугала, ведь её ждёшь меньше всего.
— За-зачем?
— Зачем? — удивлённо вскинула бровь Хэрриэт. — Я и сама не знаю ответа на этот вопрос. У него были травмы, в связи с. неблагополучным детством. Я пыталась его поддерживать, как-то утешать. Хотя даже тогда понимала, что всё это бесполезно. Он уже был неизлечим. Как и я. Разве могут двое больных вытащить друг друга из бездны? Нет! — решительно стукнула она кулаком по столу, всколыхнув рюмку с водкой. — Только из-за его усыновления я жива. Уилл просил. раздеться, разрешения бить время от времени. По-твоему, это нормально? Но я позволяла. Слишком привязана была, чтобы отказать. Садизм его спасает и по сей день. Чувствую, что больше не вынесу всего. Память возвращается, крыша давно уже съехала. В голове черным-черно, всё путается. Я. так рада, что хотя бы это место впечаталось намертво в моей памяти. Иначе бы моей единственной связью с миром остался изувер.
Безлимитный господь сегодня подарит чуточку трафика. В этой жизни как на войне. Бывает туго. Но в этой богом забытой стране они любили друг друга. Таков был ход мыслей научившейся убивать и спать спокойно Мими.
— Значит, ты боишься его?
— Нет. Иначе бы сошла с ума ещё лет десять назад. Какие-то эксперименты, опыты. они почти стёрлись из воспоминаний подчистую, но порой становится так жутко. Будто проживаешь все те минуты раз за разом по новой. От этого не сбежать, ведь все мысли в моей голове. Нельзя просто взять и открутить её, вытряхнуть лишнее, а потом продолжить жить дальше. Я не жалею об этом, однако и не довольствуюсь. Что было, то прошло. Достаточно найти то, что будешь беззаветно любить, а потом позволить ему убить себя. Я всю жизнь старалась быть доброй. Никогда никого не ненавидела. Поэтому я стала ненавидеть себя.
Звуки траурной музыки напоминали парение на канате. Риск обвивал, рисуя петлю. Люди на подхвате там, внизу, комплексуют. Они как животные, которые не знают откуда приходит боль. И в красном сумраке бледного пламени звёзд сотрясался воздух от криков гудящих. Флаги реяли за залепленными стёклами. Всё, что озарялось солнцем на этом острове погибших кораблей, принадлежало им.

Рассвет. Багровые синяки под глазами пытаются уложить спать, но посылая их подальше, ноздри снова обжигаются предутренней серой дымкой. Слеза стекает по щеке. Уилл запивал горечь кока-колой, у которой нету газа — украинская. ****ь, как же фантастически кайфово видеть этот ****ский, сука, рассвет. Ненавидеть мир с новой силой, с той присущей ему неутолимой жаждой. Ноги сами несли его из полуразрушенной телестудии. На пол со лба стекала кровь, отбиваясь тягучими каплями в тишине. Прихрамывая, Уилл сел в первое попавшееся такси.
Мимо пролетали панельные дома в старом районе. Если подумать, большинство людей, которых он знал, были зачаты в панельках, умирали в них же. На раскладных диванах, вдоль и поперёк изъеденных клопами. Родители таких детей спали плохо не только из-за кредитов и ипотек. Как могли, эти люди старались облагородить свою посмертную коробочку: поставили стеклопакеты, провели интернет и кабельное, утепляли балкон, сделав типа лоджию. Плазма, мультиварка, стиралка — куда двигаться дальше? Вспомнил, как один его знакомый, почему-то не друг, повесился на смесителе в ванной. Смеситель переключался с ванны на раковину. Джек повесился где-то между ними, посередине.
Лежал с Лори в воде, та прикрыла глаза в блаженстве, иглу втиснула в тонкую венку на левой руке. Жгут плечо перетягивал, взади послышалось мерное сопение. Всё как всегда. Белая пена изо рта полилась сначала мелкой струйкой, а затем и огромным потопом. Глаза занесло пеленой, зрачки расширились и вперились в замызганный потолок. Она не дышала. Джек в ступоре застыл и не шевелился. Ни скорую вызвать, ни первую помощь оказать. Ничего. Страх. Вот только чего: потери подруги или же обвинений в убийстве? Не успел, струсил и пух! нет человека. Три дня ни слова ни проронил, заперся в комнате. От еды-воды отказывался многозначительным молчанием. Когда отошёл от оцепенения после затворничества, целенаправленно дошёл до магазина, купил верёвку. За пазухой пронёс ношу без единой эмоции. На лице было некое облегчение. Потому что уже всё решил для себя. Теперь-то нечего бояться. Лори звала с собой, а он и выбрал смерть. Вместе с нею.
Уилл вышел из такси, закинулся, увидел греющихся у костров бомжей и невольно залюбовался дивным ночным миром с мириадами огней по горизонтам. Он подумал о том, как трудно вытаскивать гробы из панельных домов. Сколько человек в его хате откинулось из-за онкологии, инсульта, суицида. А когда успел он сам? Сначала хотел стать футболистом, потом — художником. Зато теперь сисадмин на полставки в Евросети, а по вечерам трахает тёлок за деньги. Нюхать перед каждой сменой вошло в привычку. Все настолько одинаковые, что хотелось выть и сжечь эти коробки вокруг. Равенство, равные возможности для всех — об этом кричала их серость. В телеке вот всё не так. Одни и те же рожи поют и пьют шампанское. Дальше будут их дети, их швали. А он навсегда прирос к панели. Приходилось искать какую-нибудь дрянь, чтобы забыть эту серую скуку, страшную быль. Работать всю жизнь, чтобы купить квартиру в соседней панельке. Это был монохромный мультфильм, который не крутили по телеку. Мультик про дураков.

— А теперь-то ты видишь разницу, верно? — отхлебнув остатки остывшего пойла, прохрипела Хэрриэт. — Где Тайлер, кстати?
— Ушёл в комнату Джессики, — тяжело вздохнула Мими. — Никак смириться, видать, не может.
По комнате летал комар, бился о стены тупым автоматом. Слышался его надоедливый писк, а в ответ на просьбы не шуметь лишь комариные укусы.
— Надо его проведать. Они же. плохо расстались. Это было ещё во время твоей амнезии. Тайлер бросил её, а Джесс упрямилась, не подпускала к себе. Обременить боялась, — шорох обёртки трюфеля служил аккомпанементом её речи. — Умерла в начале лета. Знаешь, так умиротворённо лежала, будто спит. Только холодная чересчур, для живого. Я всю ночь тогда проплакала. И от кровати не отходила, ни на шаг. Всё ждала, что вот-вот отчнётся. Скажет, мол, пошутила, а я как дура ей поверила. Тайлеру позвонила, на похороны позвала. Глупо, конечно, с моей стороны. Но сама посуди, имела ли я права такое скрыть от него? Так вот он не пришёл. Молча трубку бросил и всё. Честно говоря, страшновато за него было. Вдруг с горя покончил с собой или ещё что. Всё равно ведь любил, как ни старался забыть. По Джессике тоже видно было, что от сердца его отрывала буквально. Только вот хуже ещё стало. Им обоим.
Дверь тихо скрипнула и девушки вошли в полутёмную наглухо зашторенную комнату. Не было ни зги не видно, кроме сгорбленного над пустой кроватью силуэта парня. Тайлер плакал. Опустошённо и самоотверженно. Слёзы сами лились при звучавшем только в его голове диалоге. Спектакль окончен, как ни крути. Теперь он остался один, уже без шанса на возвращение.
— В чём смысл смерти? — спросил Тайлер пустоту. — Все ведь умирают. Почему же это так больно?
Никто не мог дать точного ответа на этот вопрос. Что нужно говорить в таких ситуациях? Есть ли специальный шаблон, которому безоговорочно стоит следовать? С первого взгляда смерть кажется чем-то настолько далёким, совсем не связанным с жизнью. А ведь смерть — неотъемлимая часть жизни. Бежать от неё бесполезно, потому что рано или поздно она постигнет всех нас. Это то, что не находится за гранью существования, смерть всегда рядом и лишь ждёт часа для выхода на авансцену финального акта человеческих терзаний. По сути своей разложение на две стадии одного процесса значительно упрощает внешне отсутствующую логику. Первая — и самая страшная стадия — происходит ещё в живом человеке и является окончательным решением уйти, даже не осознавая того.
Человек горюет не по другому человеку, а по себе в нём. Люди дружат, потому что это выгодно обоим — каждый удовлетворяет какие-то свои социальные потребности. Друг умирает — наступает депривация таких нужд. Но кто виноват в подобном случае? Кого винить? Что делать? Смириться не выходит, выместить злость не на ком. Вот она и начинает прогрызать изнутри тоннели, ведущие лишь в обычную яму глубиной два метра, способной вместить ваше мёртвое тело.
— Больно только нам, — сказала Хэрриэт. — Живым. Пока что.
— Вот именно, пока что.
Уилл стоял на пороге и наблюдал за всей этой картиной маслом. Отчаяние от прибравшей к своим костлявым рукам их некогда дышащих знакомых старухи с клюкой не брало его. Это было что-то вроде выработанной годами привычки — не жалеть людей.
— Убирайся отсюда! Что ты тут забыл?
— Тебя, — по слогам проговорил Уилл и пересёк свободный островок комнаты. Не ясно было, что за эмоция сейчас читалась на его лице, положительная или отрицательная для них. Он был движим некой необъяснимой силой во тьму, что звала его. Стоит лишь закрыть глаза и погрузиться в мир абсолютного умиротворения, слиться воедино с тишиной, отдохнуть телом и мозгом. Настаёт время выбраться из своего мирка и подышать свежим безумием. Он вдыхает этот горючий, пропитанный обжигающим пламенем свободы воздух. Раз. Ноздри шевелятся. Ресницы чуть подрагивают. Шторы загораются. Всё это напоминало сны его мёртвых друзей о поднебесной дурке. Да, всё-таки друзей. Уилл снова и снова тяжело выдыхал ядовитые пары. Слышались сирены под заколоченными окнами этого разваливающегося на части порочного барака. Брёвна полыхали в праведном огне принесённого ветром с востока пожара. Тайлер в оцепенении уставился на действующих лиц этой оголтелой кинокартины. Чего же они с прошлым-то, с конём этим дареным, всё никак проститься не могут? Настал и их черёд.
Уилл схватил Хэрриэт за руку и потащил на мансарду. Тайлер и Мими было ринулись за ними, но дверь оказалась наглухо заперта изнутри. Деревяшки всё таяли под пулемётами полицаев, звуки музыки глушили пробки в ушах сильнее отбойного молотка. Красный смех Уилла стоял столпом перед проклятой действительностью Хэрриэт. Она предчувствовала скорый конец. Бежать уже было некуда. Последний приют сгорает до тла в будний понедельник. Её первый день рождения тоже пришёлся на этот день недели. Не врёт же песня: все несчастные неудачники рождены в понедельник. Готова поспорить — все до единого из жильцов сей окаянной квартиры рождены в этот день. Почему бы всё не списать на суеверия и догадки? А перед кем скрываться, собственно? Перед лицом своей же смерти? Попасть за решётку равносильно гибели. Увядание вымеренными кусками душевных трат по чуть-чуть — невыносимая истома. Как она прожила выданный ей неясной бестелесной материей отрезок? До сих пор не понятно самой Хэрриэт, когда она была самою собой, а когда такой, какой её хотели видеть.
— Ну что, принцесса, это конец?
В руках Уилл крутил пистолет, заряженный шестью патронами. Её глаза загорелись злостью и отчаянием. Никогда ещё ей не было так больно и плохо, как зверю, загнанному в угол. Она и сама себя спрашивала — это конец?
Хэрриэт в мгновение ока выхватила у него пистолет, приставив его к горлу. Тот упирался в мягкую плоть, обтягивающую трахею. Белки Уилла налились кровью от такого исхода. Глаз еле заметно задёргался.
— Ты. что тво-творишь? — прошептал одними губами Уилл. А Хэрриэт только увереннее вжала дуло в кожу.
— Скажи, ты думал когда-нибудь, что значит вписать себя в историю? — зенки сверкнули в полутёмной мансарде. — Каждый раз выкарабкиваться из очередных проблем. а потом вставать и орать во всю глотку о том, что мы ещё живы. От меня осталась лишь оболочка. Я не хочу медленно затухать в ожидании тихой старости. Я хочу сгореть! До тла, до пепла в урне с прахом, на который будут молиться наивные хомячки. Так будет лучше для всех.
Выстрел, сжатые на подлокотниках кулаки, стиснутые челюсти, выбитая дверь. В комнату втиснулся наряд полиции, который за время монолога с нотками крика души отстукивал чечётку на прогнивших ступенях чердака. На полу лишь опрокинутый стул. Окно настежь раскрыто, оно впускало дивный розоватый свет костров в эту обитель зла. На смоляных прутьях лежала пёстрая серёжка с различными прозрачными висюльками. Её больше не было, владелицы. Они всё спрашивали себя о том, что же это за отряд самоубийц такой?
К тому моменту дом опустел. Не было ни Мими, ни Тайлера, ни Вайолет. Уилл выпрыгнул за стекло вместе с телом. Никого. Обитатели сей обители прогнили заодно с полом до самой сердцевины. Всё эти благословения, знаки свыше. Плотские утехи, сношения — они принимали всё, что бы им не давали. Их выводили из себя преподношения, взбунтовалась водная стихия. Время ужасало своим бездушием. Ложь, притворство — верный шаг сокрытия безумия. Рано или поздно оно заставит прогнуться. Душу продали за бесценок, обнажая её только перед себе подобными. Жажда наслаждения и боли заставляет быть безбожниками. А теперь они бессмертны, никто им не помеха. Развернуть свой флаг, повиснуть стягом, всегда готовые к атаке. Но что-то мерзкое просачивается внутрь, сердце тьмы гниёт с душой внутри. Они в огне. Текут сквозь пальцы молитвы подражателей у могилы всех ваших королей и королев. Все ваши желания и богатства. Даже если сдадутся, то придёт знамение, и жестокие чёрные сердца поглотят ваши глаза. Открутят их как лампочки и заменят своими. Взглядом нового поколения. Они облегчат получение удовольствий, теряя опору в вашей реальности. Обнажённые под вашим покровом, они попробуют на вкус чужие мысли и пол. Внешность обманывает. По сигналу сгибаться и одалживать науськаны человеческие машины. Мужчины и женщины, полы их и алмазы — разрушения не избежать ни одной душе под штурмом искушений.
Придут приливы и отливы, море поднимется, и время будет уничтожено безвозвратно. Но куда бы мы не летели, вспоминай, вспоминай, вспоминай, вспоминай иногда.

Вульгарный тон чёрного Мерса на трассе Нью-Йорк—граница штатов раздражал не меньше бесконечной дороги. Руль уверенно крутился влево и вправо мимо проезжающих автомобилей, камазов, мотоциклов. Соседнее сидение согревалось теплом остывающего на ночном холоде тела. Оно дрожало, мечтая распалиться хоть о что-нибудь. Но реснички и копна выцветших от нервов волос сотрясались в такт колёсам иномарки.
— Зачем ты это сделал? — раздался бездушный голос пропитого нутра.
— Не дал тебе прикончить себя? — в шутливой манере ответил Уилл. — Ты сомневалась, что я не позволю тебе умереть?
— . нет, — после недолгого молчания прошептала Хэрриэт. Конечно, ей хотелось, чтобы её остановили. Но и остаться навечно молодой, лишив себя жизни таким кощунственным способом, она желала не меньше. А всё почему? Потому что банально надоело. Жить скучно стало. Или же, напротив, слишком интересно. Настолько, что готова уже руки на себя наложить. Холостая пуля, летящая в открытые окна, вязкая красная лужа, чтобы отвлечь ненадолго. И бежать. Опять бежать навстречу чему-то. В этот раз ненавидеть Уилла стало не просто обязанностью. Это ведь ещё и был способ избавления от её самого страшного ночного кошмара. Но.
— Только ты и я, — смеющийся в темноте голос с левого бока на шофёрском кресле ломал всё больнее и наверняка. — Всегда будем только ты и я.
Эти слова звучали как приговор. Хэрриэт закрыла глаза и её затрясло с новой силой. Её желание, самое заветное и сокровенное исполнилось — для всего мира она мертва. От гильзы из обоймы револьвера. На пустую могилу к ней словно на поломничество ходят десятками сотен тысяч толпы безмозглых дураков, мечтающих подражать принцессе шестисекундных видеороликов зацикленного формата. Всё кончено. Неужели лебединая песня отныне будет жужжать над ухом словами Уилла?
Тяжело вздохнув, Хэрриэт отвернулась к стеклу и получше закуталась в габардиновую куртку на два размера больше. Последнее лето детства подошло к концу. Все несбывшееся походило на бесконечные звёзды. Они сияли ярче того, что у неё было. И этот человек, что сидит по левую руку от неё — кто он? А кто такая она? На небе ковш перевёрнут. Светлячки падают за ворот. Всё ещё повиснул вопрос в её голове. Зачем ей быть на этой земле, существовать? Только машина всё гнала вперёд, мечтая добраться до линии горизонта, но суждено ей было добраться лишь до очередной остановки человеческих разочарований.

“Вот, послушай, братан, это с нового альбома”, — нетрезвый Роман включает нетрезвому мне песню, известную сейчас как “Еще один день”. Мы на вписке, где-то внизу Киев в снегу. “Ты слышишь это?!” — чуть ли не орет он мне в ухо. Да, я слышу, Ром.

“Мы однажды проснёмся нигде, в мире вечного сна” — поется в ней. Спустя полгода, когда релиз наконец выйдет, это услышат и остальные. Дописывая “Tragic City”, к Олегу ЛСП пытались достучаться и подсунуть свой продукт другие битмейкеры, но неизменно получали отказ. “Сдались мне ваши биты! — отвечал он на очередное предложение. — Вы делаете биты, а Ромка делает музыку”, — и это было нифига не комплиментом, а констатацией. Англичанин выработал узнаваемый для дуэта аудиопочерк, уйдя от подросткового дабстепа ранних релизов к дребезжащему тревожному басу и одиноким соло саксофона.

Помню, как мы познакомились и как прообщались полтора часа на прогибающейся под ногами жестяной крыше, откуда открывался ничего такой вид на замок Ричарда. У Ромы всегда была куча историй — диких, угарнейших, почти невероятных — просто потому, что так он и жил.

Вот он, делая паузы, чтобы я досмеялся, вспоминает, как в концертном угаре прямо во время выступления выбежал из клуба (через главный вход!), подрался с кем-то на курилке — и потом вернулся на сцену допевать.

Вот рассказывает о процессе экстренного досведения “Magic City” — а я хватаюсь за голову.

А вот вспоминает мою любимую историю о том, как принял жуткий грохот в соседней комнате за полицейскую облаву — и, сиганув через окно, скрылся в переулках ночного Могилева в одних трусах.

Он называл себя “непобедимым” и говорил, что его никогда никто не нокаутировал — а вот он, само собой, вырубал даже каких-то там камээсников и чемпионов.

Ты был изумительным козлом, горящим ублюдком, обворожительным бонвиваном, адептом пост-гопничества, отвратительным товарищем, отличным товарищем. Ты был, ты был, ты был. А потом, 30 июля, умер.

Я начинаю ныть — и знаю, что Рома бы надо мной сейчас хохотал. Как и над всеми вами, забивающими ленты социальных сетей клишированными фразами скорби. Рома себя не жалел. И слишком хорошо знал смерть — не только потому что когда-то работал санитаром, как он ее называл, труповозки. Он говорил о ней без тени страха. “В нашу группу Олег принес танцы, а я — смерть” — однажды сказал он мне и после этой фразы гостиничный номер утонул в тишине. Так говорят, мне казалось, только в кино.

На саундчеке перед концертом он иногда декламировал стихи Никонова. Я узнал об этом, посмотрев видео с бэкстейджа недавнего фестиваля Atlas Weekend. Я плохо знаком с творчеством лидера ПТВП, но эти четыре строчки почему-то сразу выписал во время просмотра и заучил:

Не хватает его крика в ухо: “Ты слышишь это?! Слышишь, как круто?”

Он прав потому что с точки зрения вечности никто никуда не уехал

Мы шли полжизни и молчали

Мы шли полжизни и молчали,

нас окружал кровавый мрак,

над нами вороны кричали,

перебивая лай собак.

Я проклинал себя и силу,

что заставляла нас идти,

мы видели одни могилы

на нашем правильном пути.

Вот так кончаются стихи,

любовь, надежды, ожидания,

все телефонные звонки

и наши оправдания.

Какое дело мне до этого?

Я шёл за ним и думал вслух,

— Одежда этого поэта

Как будто со старухи снята.

Веди меня в свой дыр, бул, щил

среди помоек и могил,

я должен знать, что ждёт нас всех —

ответом был ехидный смех.

Пространство сжалось, я увидел,

как через мутное стекло

лицо ужасного правителя,

что правил той страной,

в которой я родился и любил.

В его глазах торчали гвозди

. среди помоек и могил.

А ведь когда-то на портретах

во всех правительственных кабинетах

смотрело это же лицо!

К чему ему былая слава?

Он весь трясётся

слёз ему не прекратить.

Он что, рассчитывал прожить

играя жизнью миллионов?

Теперь он получил за всё.

Нас тоже вряд ли кто-то вознесёт

на небеса — подумал я.

В проклятой бездне бытия,

где время превратилось в круг

и вырывается из рук.

А он всё продолжал кривляться,

— Ведь ты его узнал? Ну-ну.

Ещё бы, ты же издевался

над ним почти на всю страну.

Доволен? — я проснулся. Утро.

Подушка. Наволочка. Книги.

Мы поступили очень мудро,

что не пошли вчера на митинг.

Я вылез из ямы метро больной

Я вылез из ямы метро больной,

в передозе, совсем один,

словно утопленник, всплывающий весной

между расколотых льдин.

Уличный морг притворялся живым —

каждый шагал со своей особенностью,

но если посмотреть с большой высоты —

все они двигались с одинаковой скоростью.

О, умение приспособиться!

Горе не сводит их с ума —

они идут с одинаковой скоростью

в такие же одинаковые дома.

Лучший стимул для творчества

Лучший стимул для творчества,

конечно же, одиночество,

но в этот раз мы с пацанами

курили дурь и увидали в окне напротив

голую девку, которая

тёрла волосы полотенцем,

потом ей захотелось одеться,

мы кинули стул в окно —

стёкла полетели вниз, а эта голая блядь,

высунув голову на улицу, вся в крови, начала блевать.

Дальше был ветер и гололёд

они окружали медного всадника

а он всё пялился на облака

наглыми, пустыми глазами,

создатель империи и общака.

как мы выглядим? —

у моих приятелей на лицах пирсинг (то есть какие-то кольца),

Люди хотят поэзии…

15 августа на летней террасе клуба «Mod» Леха Никонов выступил с презентацией своей новой поэмы «Сумбур вместо музыки», без которой, по его словам, «мы все жить уже не сможем». Но прежде присутствующие услышали старые и недобрые стихи, а также отрывки из поэм «Медея» и «Макбет». На концертах Лехи Никонова всегда поражает огромное количество девушек, так как стихи его содержат очень много ненормативной лексики и ситуаций, которые, по идее, должны оскорблять чувства женщин. Однако девушки с удовольствием слушают стихи и бурно реагируют на самые острые моменты. Поэзия его агрессивная и кристалльно-честная, и это притягивает слушателей и читателей. Леха называет себе единственным настоящим современным поэтом в России. Нескромно, но сложно поспорить, по крайне мере, он единственный современный поэт-анархист, поэт-революционер.

На всех выступлениях Лехи бывают аншлаги, и это не стало исключением. Несмотря на дождь, на террасе народа было битком. Выступление 15 августа запомнилась следующим: водосточные трубы («А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб»), красная кирпичная стена, дождь. О стихах можно и не говорить, они, сильные и откровенные, воздействуют на все органы чувств, так же, как и экспрессия Лехи, его жесты и мимика. Микрофон прыгал по сцене только так, листы со стихами разлетались во все стороны, как всегда, и их подбирали верные почитатели – это тоже обычное явление. Из открытий концерта – стихотворение, которое не так часто исполняется:

Читайте также:  Анатомия физиология и патология органа зрения учебное пособие

Все это просто условные вещи.
Красный стоп-кран в руках соседа.
Он прав. Потому что с точки зрения вечности
Никто никуда не уехал.

Пронзительно прозвучало стихотворение «Я же тебе сказал», напомнив о неминуемо уходящем лете. Особенно его последние строчки:

Посмотри, как солнце лучами вытерло
Всю улицу до светофора.
Это выцветший воздух Питера
Держит июль за горло.

Слово «июль» Леха заменил на актуальный «август».

Новая же поэма «Сумбур вместо музыки», по словам автора, представляет собой уход от мифов (предыдущие поэмы Лехи – «Макбет», «Медея») и очередной поворот к арго. Арго, если кто не в курсе, — это язык какой-либо социально замкнутой группы лиц, характеризующийся специфичностью используемой лексики, своеобразием её употребления, но не имеющий собственной фонетической и грамматической системы. Поэма эта пока гуляет по стране, поэтому в этой статье стихотворений из нее не представлено. Стоит добавить, что презентация в Санкт-Петербурге прошла с большим успехом. Спасибо тебе, Леха, за искренность и авторскую индивидуальность!

В статье были использованы следующие стихотворения Алексея Никонова:
— «В поезде».
— «Я же тебе сказал».

Он прав потому что с точки зрения вечности никто никуда не уехал

Доступ к записи ограничен

Доступ к записи ограничен

Запрос № 11327

Ищу попаданцев

АП , через полтора года снова спрошу Все, что нашла, перечитала, — может за это время чего нового появилось?

Здравствуйте. А посоветуйте пожалуйста хороших книг (можно и фанфиков) про попаданцев в другое время/кроссоверы с уже существующими аниме и книгами, и т.п.

Здравствуйте! Посоветуйте, пожалуйста, книги/сетературу/ориджи/фанфики:

1) О развитии отношений людей зрелых, у которых в жизни уже все было — сильные чувства, и большое счастье, и расставания, и потери. Желательны наличие сюжета и современные реалии.

2) С антуражем «мега-корпорации – интриги – большие деньги – все очень крутые и деловитые».
Что-то похожее на «Жизнь замечательных блондей» Измайловой.

3) О бальных танцах.
«Открытый финал» Жвалевского и Пастернак, «О танцах и о любви» Namora прочитаны.

Загадочное

Запрос № 11253

Фандом: Гарри Поттер
Категория: любая
Рэйтинг: любой
Персонажи: все
Жанр: любой
Размер: миди-макси
Условия: Объединенный запрос на несколько фиков

— Ищу фик, где Гарри троллил не по детски, в частности пустил слух, что шляпа на факультеты распределяет в зависимости от вступительных взносов родителей: самые щедрые на Хаффлпафф, так как у них уютная гостиная рядом с кухней и лучшие условия, самые нищие — на Гриффиндор.

— Ищу ссылку на «Мы — Аристократы», потерялась. На слизерин форум доступа нет, там сейчас даже по приглашениям не регистрируют.

— Прошу поделиться знатоков (и я вам заранее страшно благодарна за реки!) ссылками на большие интересные гарридраки с равными по силе и соц положению героями (так, чтобы без ситуации, где один нищий угнетаемый, а другой красава; или наоборот, один герой, а другой гонимый пожирательский сынок, нет, пусть оба будут на равных), чтобы в фиках была буря эмоций, движуха, накал страстей, неважно соперничество или любовь/ненависть, любого рейтинга. Читаю и канон, и АУ, и детей, и взрослых.

Доступ к записи ограничен

Джен со слэшной линией

У меня не совсем обычный запрос. Я ищу книги по жанру ближе к джену, но со слэшной главной любовной линией. 99% слэша, который я нахожу — это любовные романы с сюжетом, в которых основное внимание уделено отношениям, а не приключениям. Мне, наоборот, интересно почитать фэнтези, фантастику, детектив, триллер, да что угодно, где главная любовная линия будет слэшной, с развитием отношений между героями, но в то же время текст в какой-то момент не превратится в НЦу и сплошную романтику/любовные страдания, а продолжит придерживаться канвы сюжета.

Да, такие книги есть, но это или хреновые книги — например, Дымовая трилогия Тани Хафф, или там собственно слэша кот наплакал, как в «На крыле» или «Ночных странниках».

Низкий рейтинг желателен, но если НЦа — не самоцель книги, необязателен. И, пожалуйста, никаких мальчиков с трогательными ключицами, хрупкими пальчиками и невозможными глазищами, если вы понимаете, о чем я. Можно литературу изданную, неизданную, а также ориджи, но не фики, главное — на русском языке. Обязательно хэппи-энд или открытая концовка, а то потом сидишь и все тлен.

Он прав потому что с точки зрения вечности никто никуда не уехал

грязь у поэта под ногами!

Живёте, чтобы заработать

и отдыхать в субботу,

ужравшись пивом в кабаке.

А у меня зажаты в кулаке

все тайны мира и звезда,

и если бы вы видели меня, когда

тогда б возможно.

Что может заслужить поэт

в начале обезумевшего века —

лишь оскорбления и грязь из интернета,

аплодисменты на концертах

и штамп невролога в рецепте.

Но в час, когда всё снова плохо,

когда кончается трава,

когда плевать, когда всё похуй,

вдруг появляются слова

и мир кружится, ночь светлеет,

из вязкой ямы бытия

сверкает, появляется мгновение —

. всё это просто условные вещи.

Красный стоп-кран в руках соседа.

Он прав. Потому что с точки зрения вечности

никто никуда не уехал.

Реки текут, звёзды блестят

Реки текут, звёзды блестят,

люди идут вперёд и назад.

Время диктует другие законы,

люди расходятся в разные стороны;

с белыми глазами,

в пиджаках или цветных кроссовках,

уверенные в существовании настолько,

что строят планы не только на завтра,

нет. дальше. гораздо дальше.

Перед кем я выёбываюсь?

Перед кем я выёбываюсь?

Вот слон в посудной лавке,

закусывает водку жевачкой,

а рядом какая-то злобная шавка

лает, как и положено настоящей злобной шавке.

Читать онлайн Галлюцинации. Никонов Леха.

Мы шли полжизни и молчали

Мы шли полжизни и молчали,

нас окружал кровавый мрак,

над нами вороны кричали,

перебивая лай собак.

Я проклинал себя и силу,

что заставляла нас идти,

мы видели одни могилы

на нашем правильном пути.

Вот так кончаются стихи,

любовь, надежды, ожидания,

все телефонные звонки

и наши оправдания.

Какое дело мне до этого?

Я шёл за ним и думал вслух,

— Одежда этого поэта

Как будто со старухи снята.

Веди меня в свой дыр, бул, щил

среди помоек и могил,

я должен знать, что ждёт нас всех —

ответом был ехидный смех.

Пространство сжалось, я увидел,

как через мутное стекло

лицо ужасного правителя,

что правил той страной,

в которой я родился и любил.

В его глазах торчали гвозди

. среди помоек и могил.

А ведь когда-то на портретах

во всех правительственных кабинетах

смотрело это же лицо!

К чему ему былая слава?

Он весь трясётся

слёз ему не прекратить.

Он что, рассчитывал прожить

играя жизнью миллионов?

Теперь он получил за всё.

Нас тоже вряд ли кто-то вознесёт

на небеса — подумал я.

В проклятой бездне бытия,

где время превратилось в круг

и вырывается из рук.

А он всё продолжал кривляться,

— Ведь ты его узнал? Ну-ну.

Ещё бы, ты же издевался

над ним почти на всю страну.

Доволен? — я проснулся. Утро.

Подушка. Наволочка. Книги.

Мы поступили очень мудро,

что не пошли вчера на митинг.

Я вылез из ямы метро больной

Я вылез из ямы метро больной,

в передозе, совсем один,

словно утопленник, всплывающий весной

между расколотых льдин.

Уличный морг притворялся живым —

каждый шагал со своей особенностью,

но если посмотреть с большой высоты —

все они двигались с одинаковой скоростью.

О, умение приспособиться!

Горе не сводит их с ума —

они идут с одинаковой скоростью

в такие же одинаковые дома.

Лучший стимул для творчества

Лучший стимул для творчества,

конечно же, одиночество,

но в этот раз мы с пацанами

курили дурь и увидали в окне напротив

голую девку, которая

тёрла волосы полотенцем,

потом ей захотелось одеться,

мы кинули стул в окно —

стёкла полетели вниз, а эта голая блядь,

высунув голову на улицу, вся в крови, начала блевать.

Дальше был ветер и гололёд

они окружали медного всадника

а он всё пялился на облака

наглыми, пустыми глазами,

создатель империи и общака.

как мы выглядим? —

у моих приятелей на лицах пирсинг (то есть какие-то кольца),

а я всё не мог успокоиться

и орал на медного истукана

— Как наш вид? — И кровавая рана

заката висела над нами,

и мёртвые шевелились под ногами.

не презирайте блядей!

Они олицетворение свободы,

пусть и в такой форме.

Но что нам форма?

Нам, выжившим в девяностые,

Они отдаются вам,

ничего не прося потом,

без желания ответа,

У вас такого нету.

Требуете от своих подруг или жён

выворачиваясь от ревности.

Каждый мальчишкой свой познаёт урок

между раздвинутых ног.

Теперь вы их оскорбляете

так называйте так и меня.

Давай, не обидно! Я тоже не требую ответа.

Ведь нет никакой разницы

между блядью и поэтом.

Озноб по телу — это просто

волна прихода от таблеток,

что привезли из Амстердама

в рваных джинсах,

с глазами, выжженными от работы.

На самом деле, между нами

как на церквях периода барокко,

но наши слабые пять чувств

и не могли, и не хотели

воспринимать мир, как он есть,

В загаженном людьми подвале

долбил нелепый аР-эН-Би,

и ангелы кружились, наблюдали,

не знали правила уродливой игры.

Мой судорожный жест никто не видел,

и никого я не обидел.

Ну да, конечно же, ты права —

уже сказаны все слова.

Эту песню не вспомнишь, не проклянёшь,

давай, доставай свой нож.

Ссыкливая дрянь в интернете,

менты в гестаповской форме,

обыски и аресты

застряли в моём горле.

Не размер и не рифма теперь важны,

а наглая поступь страны.

О, мой нигилизм, ты всегда был прав,

но я слишком слаб, слаб,

чтобы тянуть судьбу за шнурок,

я просто играю панк-рок

и, видимо, время пришло по счетам.

Но я не плачу ментам!

Так что иди за старухой с клюкой,

за Родиной, за тоской.

Белого бейлиса сок,

лейся в прозрачный стакан,

вертится около ног

В жёлтый, в зелёный — режь

цвета на куски стихом,

танцпола блестящая плешь

они здесь толкаются, пьют,

чего-то всё время хотят,

и если друг другу дают,

потом забирают назад.

Густой сигаретный дым

над ними, как Бог, летает

и прячет лишь тех двоих,

что остальные толкают.

II

Они здесь танцуют, пьют,

ебут в туалетах девок

и там же нюхают порошок

со вторника на понедельник.

А утром, когда светлей,

прячут глаза в карманах друг друга

и на короткий срок случайных блядей

называют своими подругами.

Мои друзья не умеют читать,

в косом переулке чью-нибудь мать

к изнасилованию подробно приговаривают.

Типа, молодое, незнакомое,

зиг — хайль, типа — ага,

наш президент, типа — тому подобное,

и знаете, не то, чтобы без дурака,

а именно, что точно наоборот.

И открывает свой грязный рот

проститутка возле подземки —

ей действительно необходимы деньги.

Кого ебёт чужое горе?

Больница, улица, кабак,

но только в чьём же разговоре

всплывёт всё было как?

Что через ругань и аресты,

горели, пели анапесты,

Почти у самого у края.

зачем про остальное?

Я всё отлично понимаю —

кого ебёт чужое горе?

Ты повзрослеешь. Это очевидно

Ты повзрослеешь. Это очевидно.

И вовсе не обидно,

что сморщится прекрасный рот

и вылезет живот.

Сейчас ты молода — весь мир тебе,

но я пою хвалу судьбе,

что приготовила такое испытание —

стать взрослой, перестать шутить

и приступить к тому, что значит жить:

рожать детей и шить подушки —

и ты и все твои подружки

обречены судьбой старух

и вместо белых, тонких рук —

к морщинистым ладоням.

Так за искусство мстит природа!

и вот однажды в мартобре

две тысячи какого года?

на лавке старой во дворе,

встречая мне неведомое лето —

ты вспомнишь, вспомнишь обо мне.

Ты проклянёшь несчастного поэта.

Я взрываю фейерверки без толку

Я взрываю фейерверки без толку,

я вечеру в розовой глади

Мои книги не украшают ничью полку

и стихи не переписаны ни в чьи тетради.

Но напротив меня ветер швыряет листья

в окружении жалком — чужих представлений,

смотрит осень взглядом пристальным, лисьим,

вся измазавшись в мокрой, оранжевой пене.

И пусть облака улетают по-прежнему

И пусть облака улетают по-прежнему,

и осень прогонит дождями лето,

я буду твердить кому бы то ни было,

что жизнь — это обморок для поэта.

Так русское слово стреляет в висок

согласной давно позабытого имени,

и перекошенный потолок

окрасится чёрным, вишнёвым, синим.

И где-то через полчаса

уже голоса на лестнице,

чьи-то пьяные голоса —

всё, пиздец, пацаны — он повесился.

А я сижу в углу и смотрю на себя,

висящим под закрашенной батареей,

— послушайте, вот же я,

и это не стихотворение!

Приехало три мента —

протокол, отказ забирать,

облака всё летели куда-то,

а я, отказываясь умирать,

решил всё вернуть обратно:

скорая, мусора, батарея,

и прочее, прочее, прочее.

Получив непонятно чьё одобрение,

я проснулся в объятиях чёрной ночи.

Это щас, а потом?

Облака летят за моим окном

никуда, никуда, никуда.

Это было под Выборгом

Это было под Выборгом

в день сентября.

Так чего же мы выбрали,

Пересудов и сплетен,

что весь город поёт.

Так чего же мы выиграли,

Мы построили памятник

без народной тропы,

не большой и не маленький

из обломков судьбы,

без иллюзий надежды,

без нечаянных слов.

Посмотри, как и прежде —

между нами любовь,

что похожа на шлюху

в ожиданьи расплаты,

протяни же мне руку,

где рассветы, закаты,

где прошедшее время,

где улыбка твоя.

Это было под Выборгом

в день сентября.

Но разве не значат слова

Но разве не значат слова,

тех, что едва-едва

шипят на губах старух.

Это больно, как время года

Это больно, как время года,

как беспечное время торча,

как альбомы, что вышли из моды,

как привычное многоточие.

Это, видимо, чей-то смех

обрывается в нас кулаками,

и луна, одинаковая для всех,

снова прячется за облаками,

фонари беспощадных звёзд

разрывают на части вату,

превращая пространство в гипноз

Лес вцепился в кровавый гранит

и говядину чернозёма,

а напротив него висит

созвездие из картона.

Обезьяны вокруг меня

Обезьяны вокруг меня

судят цены на молоко,

окончание этого дня

далеко, далеко, далеко.

Не вылезая из предыдущих,

он представляет собою

огромную, как любовь,

и отрезая ломоть

рваного облака, рвёт небо на части.

А мне остаётся только что,

как только и восхищаться.

Видишь, память кидается в прошлое

недоверием вырванных фраз,

мы запомнили только хорошее,

но запомнит ли кто-нибудь нас?

из раздавленных светом подвалов,

чердаков и публичных домов.

а девчонка опять доставала

два билетика — страх и любовь.

Первый — это, конечно, удача

и сияние глаз в темноте,

а второй (разве может иначе?)

свобода в другой широте.

Так что хули искать виноватых?

И запомнит ли кто-нибудь нас.

Видишь, память бросается в прошлое

недоверием вырванных фраз.

Я хотел рисовать, как Ван Гог

Я хотел рисовать, как Ван Гог.

Я хотел рисовать закат.

Я хотел видеть жизнь, как предлог.

Я глотал твою пыль, Ленинград.

Я жду ареста со дня на день

так же, как Мандельштам или Селин,

Я завязал нюхать амфетамин.

Я себя представляю учеником Марциала.

Воспеваю унылую мерзость Питера.

Например, одна моя подруга видела,

как сестра у брата сосала

прямо перед своими родителями.

Кажется, тянет омутом

Кажется, тянет омутом.

Чья же в этом вина?

Стихов бесполезное золото

вышвырну из окна.

В небе неприлично криво

В небе неприлично криво

засверкало. Грохнул гром.

Надо мною плачет ива

Это всё, что в жизни надо,

очередь из автомата

Если ехать в метро до Автово

Если ехать в метро до Автово,

развязав с героином и даже с мечтами, —

что самого тошнит от собственной точности.

Если же вы читали мои предыдущие сборники,

уважаемые товарищи в потёмках,

то понятней не стало,

а это значит, что жизнь много, много больше,

чем можно себе представить.

Вот повод для гордости,

печали и страха — какая разница?

Всё это просто — ерунда.

Не Рим, не Троя, не Орда,

не утро и не ночь —

Империя лежит у наших ног,

красивая и гордая шалава

в одежде бедной. Пусть

ты вечно пьяная и в непотребном виде.

Как падает на плечи бледный свет

и ничего такого нет.

Ни ночь, ни день,

галлюцинировать не год — тринадцать лет,

ни Рим, ни Троя, нет, нет, нет —

холодная пронзительная ночь,

которую готовила судьба.

Признать своё же поражение

Но девочкой обиженной Европа

седлает ритуального быка —

у грязных луж вдоль Невского проспекта,

где вновь рождается последняя строка,

в горячих лапах северного лета.

Гремит июль ударами грома,

мне это знакомо.

Ты в призрачном парке.

Здесь, недалеко, пройдя через арку

и набрав определённый код

можно попасть на чердак, где живу.

Год какой-то свиньи, год кентавра.

если честно — мне похуй.

В жалком, подложном свете луны

здесь вдоль проспекта стоят проститутки.

Я — Никонов Лёха,

из моего окна видны

Ко мне повернулся водитель маршрутки

— Можно, пожалуйста, потише?

— Иди ты в жопу, о житель горячего юга!

Меня уже три часа ждёт подруга.

И знаешь, неважно — жара ли, метель,

Она меня будет ждать весь день.

Мне с вами детей не крестить

Мне с вами детей не крестить,

в окопы не падать и даже

мне с вами не говорить

Что солнце и чёрный страх?

Что ваши смешные советы?

Что цифры на ваших деньгах?

И ваши дурные газеты?

На это одно — удар!

Строкою, размером, словом!

Грабёж, ритуал, пожар.

И ничего другого.

Он лизал ей между ног

Он лизал ей между ног,

это был немецкий порнофильм.

С русыми волосами, маленькой грудью

она, запрокинув голову,

дергалась от его языка.

И смотрела в камеру сумасшедшими глазами.

что моя репутация — хуже некуда и что так

я не останусь в литературе.

это было понятно сразу.

Пацан уже трахал эту заразу,

в белых, как снег, носках,

а потом он опять лизал

ее скользкий розовый клитор.

Тот, кто это когда-нибудь видел

понимает, о чём я.

девчонка продолжала орать,

как зарезанная свинья.

О, как же я счастлив

О, как же я счастлив,

когда колбаса, что вы разменяли

на Свободу с визгом, собачьим воем

Но было бы много круче

в десятки, в десятки раз!

Мне не хватило бы авторучек

радоваться за вас.

Потому что известно,

жизнь очевидно проста,

так что требуйте, требуйте, требуйте

пряника и хлыста.

Он чем-то похож на крысу

Он чем-то похож на крысу, —

сказала моя знакомая, —

и все его, блядь, министры

Я по-прежнему пишу дурные слова

Я по-прежнему пишу дурные слова.

Слушаешь музыку, читаешь книжку

или всё-таки думаешь обо мне?

или с отчаяния привела пацана,

и он тебя трахает. Ах, не надо, это всё лишнее.

У меня температура тридцать восемь.

Здесь давно непонятно,

куда делось лето.

Здесь давно неизвестно,

куда спряталась осень.

Не говори мне о любви

Не говори мне о любви —

вчерашний день проспался,

и пряник Спаса-на-Крови

в канаве кувыркался,

фасадом меряясь с зарёй —

он безусловен, жуток

и выглядит пустым враньём

любое время суток.

Ты говоришь, что невозможно.

что мы знакомы два часа.

и кажутся такими безнадёжными

Четырнадцать часов из четверга.

Четырнадцать часов из четверга.

На площади пустой

разорванный лоскут седьмого года.

где жизнь без правил,

наркотики, которые оставил

до следущего года, воля к власти,

участвует в игре

тебя везти в холодный дом.

Не помню, что потом.

Случайность — сука перед течкой,

Четверг, как будто бесконечный.

Это как после недельного торча

Это как после недельного торча

это выстраивается в очередь

не ждать больше смысла

как серые крысы,

где тихо впотьмах шевелится лето,

где мы в середине

не знаем, как быть,

кому дальше верить,

не врать, не позорить,

не помнить, не знать

ни счастья, ни горя.

он почти гипноз.

белый панцирь рек,

Неужели ты всё забыла?

Неужели ты всё забыла?

Здесь у неба пепельный цвет.

Петербург — это просто могила,

как признался один поэт.

Под бордовым шатром заката,

под напором прошедших лет

серый снег, точно мокрая вата,

облепил городской силуэт.

Словно кем-то поставлена метка,

и поэтому кажется сном,

что изгиб фиолетовой ветки

притаился за бледным окном,

что фасады домов сверкают

жарким инеем февраля,

что трясётся у нас под ногами

недоступная счастью земля.

Мы сознательно живём

Мы сознательно живём

только половину жизни.

Даже эта половина

из-за долгой зимы проходит в квартирах.

Всё, что у нас есть.

Я понимаю — нечего лезть

в проблему изначально неразрешимую

и подчиняясь любому режиму

я иногда (или мне только кажется)

Дело в том, что наше положение,

есть исключительная удача,

и разве могло быть иначе?

Кто из нас может быть уверенным хоть в чём-то?

— Месячные у неё по нечётным.

Это лучшее, что есть в нас

Это лучшее, что есть в нас.

И даже наоборот.

Что было раньше, то и сейчас.

Влево ли, вправо

Этой дорогой, этой отравой,

мы напоили страну до блёва —

вот что такое слово!

Вот как может подействовать песня

на одного и на всех вместе.

Толку-то, но что может известней,

чем свист хозяина, что ищет суку.

В грязном подъезде,

в дурацкой песне

мальчик протянет девочке руку.

Поди спроси, как там дела

Поди спроси, как там дела.

Черёмуха еще не зацвела.

Иди с холодного двора

в холодные аллеи.

Потом из парка по Фурштатской

где на весну клыками лацкает

который прожит или пережит

на четверть, треть,

ты слышишь этот жуткий скрежет?

И снова маленьким

Что же делать? что же делать?

Что же делать? что же делать?

я попал в капкан

и придуманные песни

провалились в океан.

Точно дуло автомата

пялится в меня Ничто

и какие-то ребята

шарят по пальто.

Где я? С кем? Какого года

пропустил из нулевых?

Это обморок свободы

Так же как над бездной,

так же в никуда,

в Лету, в неизвестность,

где горит звезда.

Скажи мне, чего ты хотел найти

Скажи мне, чего ты хотел найти

на своём ненормальном пути?

Пропасть, которую перешагнёшь?

Это обычная ложь.

Точно такая же, что и всегда:

время, что не остановишь,

не пожалеешь, всего лишь

на будущее без слёз,

на будущее без драк.

Чего ты добился, дурак?

и что ещё впереди у тебя?

За домом налево-направо.

Кривляются чёрные тополя

в дырявых оконных рамах.

тебя так долго нет

тебя так долго нет.

Я только что выкинул книжку,

в которой одни слова.

Я бы выкинул и кровать,

но она слишком тяжелая.

О, этот счастливый день,

которая для нас

точно мигание глаз.

Я знаю, что может

я стою перед ней.

Собой украшая не то, чтобы город

Собой украшая не то, чтобы город —

окраину в сером асфальте,

сквозь унылого вида ханыг

и скупщиков краденого, прорываясь —

продираясь сквозь слов бесполезный картон,

сквозь толпу, охуевшую с холода

я украшаю собою район

одной из окраины города.

Я звал людей, а не скотов!

Я звал людей, а не скотов!

а мне — ты снова пишешь про любовь,

но улицы в огне уже не загорятся

искусственным проклятым светом,

и знаешь. хватит притворяться

Пытаюсь писать между строк

Пытаюсь писать между строк —

помню, что было жарко,

когда появился Бог.

оцепенела с пустыми

глазами. Кафе провалилось в ад,

прохожие тоже застыли

у входа в универмаг.

Потом всё пошло по-прежнему —

они торопились жить,

и только какая-то сумасшедшая

продолжала истошно вопить.

Стихотворение, которое я не хотел включать в сборник.

теперь мне похуй.

Вам лучше знать,

что хорошо, что плохо,

вы точки расставляете над и,

но нет у вас ни веры, ни любви.

грязь у поэта под ногами!

Живёте, чтобы заработать

и отдыхать в субботу,

ужравшись пивом в кабаке.

А у меня зажаты в кулаке

все тайны мира и звезда,

и если бы вы видели меня, когда

тогда б возможно.

Что может заслужить поэт

в начале обезумевшего века —

лишь оскорбления и грязь из интернета,

аплодисменты на концертах

и штамп невролога в рецепте.

Но в час, когда всё снова плохо,

когда кончается трава,

когда плевать, когда всё похуй,

вдруг появляются слова

и мир кружится, ночь светлеет,

из вязкой ямы бытия

сверкает, появляется мгновение —

. всё это просто условные вещи.

Красный стоп-кран в руках соседа.

Он прав. Потому что с точки зрения вечности

никто никуда не уехал.

Реки текут, звёзды блестят

Реки текут, звёзды блестят,

люди идут вперёд и назад.

Время диктует другие законы,

люди расходятся в разные стороны;

с белыми глазами,

в пиджаках или цветных кроссовках,

уверенные в существовании настолько,

что строят планы не только на завтра,

нет. дальше. гораздо дальше.

Перед кем я выёбываюсь?

Перед кем я выёбываюсь?

Вот слон в посудной лавке,

закусывает водку жевачкой,

а рядом какая-то злобная шавка

лает, как и положено настоящей злобной шавке.

вон — бляди сидят, уже обнюханные,

хорошо — кокаином, а не спидами,

и тут же строит из себя умницу

доходяга с обколотыми руками

и, типа, интеллигенты в клетчатых пиджаках,

чё им здесь надо?

Я понимаю — это засада!

Но ведь поэт — не тот, кто читает.

Поэт — кого слушают,

так что пусть себе бухают

или ещё лучше — нюхают.

Ничто не исчезает

Ничто не исчезает

и корчится везде.

Смотри, как небо тает

в прозрачной бирюзе,

как долго это длится,

как все ползет собой,

как улетают птицы,

и падает прибой.

Оглянись перед тем, как уйти

Оглянись перед тем, как уйти

и запомни, что навсегда.

уходи, уходи, уходи —

пропоёт в мокром небе звезда.

и деревья в зелёный ряд

и трава в голубом пруду,

города, что в сугробах спят,

города, что горят в аду.

Широта моей родины — знак,

что позор, унижение, страх

и кровавые пятна на грязных руках

и на мятых деньгах —

это звон старой песни в инете,

на диске и на концерте.

Читайте также:  Рентабельность активов компании с точки зрения кредиторов должна быть

Ты слышишь ли эту песню?

а это значит, что вместе.

мы в это время. Молчи!

это от сердца ключи.

Я снова попал в переплёт

Я снова попал в переплёт:

зима, поезда, гололёд.

Вид из окна вагона

не предлагает цветных пейзажей —

степь и деревья, покрытые сажей.

Мы в паутине колючего снега,

а помнишь то самое главное лето?

Что теперь? Ментовские обыски

в лязгающих поездах

и мокрый канат вдоль пропасти,

натянутый на городах.

Под красной лавиной заката

Под красной лавиной заката

прозрачные слёзы льёт,

девчонка, которая не виновата,

Прекрасна судьба поэта

в немытой, позорной стране

и бедная девочка эта

сегодня придёт ко мне.

за то, что называл себя поэтом —

прости за смех и эти раны,

за то, что я тебя достал,

но, говорят, я скоро стану

Верёвка, пистолет, отрава

надолго и всерьёз.

Но разве получалось чистым

уйти из под огня?

Я оставался анархистом.

А, может, не было меня?

Я уже не понимал

Я уже не понимал

очевидность этих суток,

ночь звенела в проводах

мёртвых телефонных трубок.

Дверь открылась. Я вошёл,

— Зачем ты пришёл?

Знаете, какой был ответ?

У меня всегда и всё хорошо.

У тебя ничего больше нет,

а я, собственно зритель,

— Какой твой любимый поэт?

я совсем не врубаюсь в стихи,

сказал и пристально

посмотрел на себя.

Это было отвратительно,

Это не сон — нет!

Это не сон — нет!

Не эЛэСДэшный трип.

И не в тоннеле свет.

И даже не краткий миг.

Не кара, не визги звёзд.

Не мышеловка стен.

Это совсем не мост

между Этим и Тем.

Что же ты? Без меня

не существуешь! Зачем?

И всё же тебя кляня,

стоя перед ничем,

перед ничто без глаз,

я навсегда, насовсем

верю в последний раз.

Я галлюцинации видел

Я галлюцинации видел:

я бухал с бандитами и ворами,

я сам наркотой барыжил

и кидался шальными деньгами,

я дружил с настоящим поэтом,

я размахивал жёлтым билетом,

я садил героин по венам,

среди грохота мокрой листвы,

меня забирали со сцены

и потом избивали в стенах тюрьмы,

в подъезде, на автобусной остановке,

в разговорах и интернете,

на одной петербургской разборке

и в известной московской газете,

в пересудах, судах, допросах,

сплетнях и похвалах, что хуже,

но сейчас умирает осень

в синих, синих от неба лужах

и менты что-то трут по рациям,

и всё это до дрожи знакомо,

и гуляют галлюцинации

около моего дома.

Читатель, знай — перед тобой

Читатель, знай — перед тобой

пустой бессонницы цветы,

простые, разные слова.

сейчас мы вместе — я и ты —

и продолжается глава.

«Тримедин — препарат, вызывающий галлюцинации».

Итак, стараюсь быстрее. Риск. Хочешь, не хочешь. Молчать. Не оглядываться. Клуб горел за спиной. Веселятся. Порошок с туалетного бочка, шот, кикер. Заебись! Девку задрать. Повыёбываться. Сам то? Ничё, скоро по другому спляшут. Говорю, значит, этому — всем вам пиздец. Во всех! Я же с начала нулевых повторяю — доведут вас мусора. Без штанов останетесь. Все поголовно. А хули вы можете? Валить их надо было в девяностых. Всех без разбора. Или вы думали, они сами свалят? На пенсию? Капусту выращивать. Четыреста лет уже. Легавые. Начинали с того, что привязывали к лошадям головы псов. Такие же и сейчас. А этот? Давай, говорит, по дороге — и сыпет на стол. Ну не долбоёб? Вокруг сублимация, тримедин, комплексы, передоз. Веселье — обоссаться! Узкие в облипку джинсы, кеды, пирсинг, косухи, базаровы, чацкие, нечаевы. Где взять? Что завтра? Кто вчера? Прямо и направо. Там не протолкнуться. Прожектор, подвешенный к потолку, вбивал свой луч прямо в центр барной стойки. В «Моте». Конец нулевых. Вспышка. В начале. Всё, что осталось — играть словами. А здесь любая ночь недели — секс, наркота, рок. Единственное место на седьмой части. Любой день. Блевали по углам. Поколение свободы. Дурь, порошок. Гулаги, институты. Около музыкального автомата тип в капюшоне амфитаминовой скороговоркой. Она слушает с тусклым взглядом. Поправляет волосы. Сигарета. Ну неужели это всё?. Выход. Справа — церковь. Покойник на покойнике. Налево через мост. Метро открыто. Барыга. Страх и трепет. Первое слово съел. Пусть потом он её. Плевать. Отдам тримедин и свалю. Солнце уже вырвалось из низкого неба и там, где визга никто не слышал, улицу резал кривой солнечный луч. Всё было бесполезно. Нулевые проваливались в небытие, а мы, точно какие-то крысы, уже прятались в комнате, где телевизор нервно мигал в углу, бормоча что-то на непонятном языке — Смотри, что делается . кого-то резали, жгли и стреляли. В прямом, так сказать, эфире.. но кому какое дело до страданий этих манекенов. электромагнитные волны, воздух, галлюцинации. О, придатки жалкие в своём оцепенении. такие необходимые для этих суровых, прямоугольных ящиков. Сидите ли вы сейчас на своих диванах. Лихорадка в моём чёрном сердце, тримедин в путающихся словах. а она уже пристально смотрела в глаза смеющимся, наглым взглядом. красное пятно, синий отлив мятой простыни, испуганное, опрокинутое лицо. Я отлично представляю, как пристально наблюдаете вы за нами. Затащил её к подруге. Все дела. Хотите приколоться. смотрите — она ещё голая, доступная сейчас любому из вас. роденовская Джульетта с неразвитой грудью и гладкой шеей. смотрит в телевизор, белая футболка. — Видишь, что творят. она издевалась. Какая скука. ведь даже, если всё происходило в самой что ни на есть подлинной реальности, и люди стреляли, жгли друг друга. что с того? перенесённые в гладкую плоскость экрана их омерзительные дела (которые, находись мы именно в том месте, где всё и происходило, привели бы нас в ужас, превратили в трясущихся от страха животных, с непредсказуемым поведением) вызывали только раздражение. жертвы, палачи. что должно произойти. а с другой стороны экрана. и если такого рода мысли приходили во время новостей, что говорить про остальное. Выключи ты это говно — кинул я подушкой в пучеглазого монстра. Она даже не отвела взгляда от ледяной поверхности жуткого гипнотического глаза. недавно смеющиеся глаза будто окоченели; так непьющий человек, находящийся в каких-нибудь гостях вдруг с удивлением замечает, как его только что разумный и даже интересный собеседник начинает нести, всегда внезапно и всегда неожиданно, полную околесицу, повышая голос с каждой выпитой рюмкой. Ничего здесь нельзя было сделать. В кухне поставил чайник на плиту, тримедин лучше запивать чем-нибудь горячим. в окне, уже подёрнутом тонкой рябью дождевых капель, что-то шевелилось и страдало. Везде одно и то же. крона огромного дерева, уже усыпанная бледно-зелёной пудрой. и ветер, не могущий раскачать основание этого атласа, отрывался на верхних, самых тонких, самых красивых ветках, расшатывая их на свой зловещий лад. сквозь эту ходившую ходуном, облепленную блеклыми изумрудами массу просвечивал бесконечный океан разноцветных, восхитительных огней. это новостройки по ту сторону реки жили своей загадочной жизнью. Я как раз заварил себе дозу си-си-пи. И с этого места до меня начало постепенно доходить, что пока я тут перед вами распинался, дверной звонок орал ошалело, страшно. И вот здесь-то я наконец понял, что ничего хорошего меня не ожидает. в самом деле, неожиданности редко бывают полезными. Тем более в начале. Вспомните своё рождение. Как? Впечатляет?. Повторите. чаще всего неожиданность — это аванс за будущий депресняк, если она приятна, в противном же случае это сегодняшний депресняк. Вряд ли это были архангелы с мешками экстази и кислоты, с карманами, набитыми марихуаной и новыми английскими записями. Вы уже, кажется, поняли о чём я подумал. Менты. мусора, блядь. К счастью, которое всегда сопутствует автору, даже если он конченый неудачник, это был всего лишь наш общий знакомый — считал себя поэтом и по понятиям среды, в которой мы обитали, таковым и являлся. Сразу перешёл к делу — дай глотнуть. сунул в руки брошюру — на почитай, тут про меня написали. Я послушно начал читать: Вика Нахалёва «Казус Хипхап» -. целью этого скромного, урезанного неумолимым автором эссе ни в коем случае не является полная и окончательная дешифрация небольшого, состоящего из тридцати трёх стихотворений сборника стихов. Это всего лишь попытка разобраться в том, что на самом деле происходит в двух последних стихотворениях; одно из которых прячется под жалкой вывеской комментария, а другое недоверчивый читатель назовёт всего лишь прозой, бессмысленной игрой предложений, непонятным образом оказавшихся в поэтическом сборнике. Попробуем же разобраться, так ли случайны эти два стиха, если вообще можно говорить о случайности в книге стихов, жизни, сне. Некоторые из подземных ходов, которыми автор надёжно снабдил свой скромный по объёму, но никак не по композиции труд. Начнём с того, что вообще представляет собою «Хипхап». По уверениям автора комментария, это всего лишь рядовое стихотворение сборника, что вызывает естественное недоверие в силу невозможной разницы в отношении к другим стихам и по причине того, что мы привыкли считать стихотворением. А если это проза, то есть ли в ней какой-то сюжет и смысл. » Да уж, сюжет и смысл. ну-ну. Я, кстати, был неплохо знаком с его так называемыми стихами, на мой вкус, скорее агитками с крикливыми рифмами и внешним блеском согласных. Впрочем, он был не совсем здоров. Так, по крайней мере, утверждали сплетни — лучший документ характера. его сознание уже давно страдало странным, но, впрочем, свойственным многим людям недостатком. его метафизические, поэтические и прочие дела для него всегда следовали от частного к общему. это доходило иногда до смешных крайностей. так, например, зайдя однажды в туалет эМского вокзала, он, прочитав на стене непристойное предложение, выносил из этого суждение, переворачивающее все его бывшие представления об отношениях между мужчинами, и теперь каждый раз, когда ему приходилось пользоваться вокзальным сортиром, опускал глаза, словно эта надпись была одинакова для всех вокзальных туалетов. Такого рода обобщения сделали из него мнительного и раздражающегося по всякому поводу скептика, не доверявшего людям и именно в силу своей же недоверчивости всячески обставляемого ими. Девушки, которых он любил, устав от его вечных подозрений и упрёков, наставляли ему рога и бросали, а друзья, понимая эту недоверчивость как упрёк именно в их адрес, больше не навещали его, а он, находя очередные подтверждения правильности своей мизантропической позы, сочинял всё более и более мутные, оскорбительные стихи, в которых всё меньший выход находила его природная утончённость и всё больший — позёрство. Литры желчи, которые он выливал на страницы своих сборников с непостижимым упорством, уже тяжело было называть, собственно, стихами. какой-то покер вместо слов. Однако, и это было самым примечательным, его новые стихи пользовались у неизвестно откуда взявшейся публики известным спросом. и в то время, когда мы — настоящие поэты — с удивлением и недоверчивостью открывали его ранние сонеты с наивными, впечатанными в стройный размер рифмами — они с упоением цитировали эти наспех сколоченные проклятия, а его чтения пользовались подпольным и вследствие этого особенным, своего рода утончённым успехом. Он же, видя в этом очередное доказательство человеческой тупости, мнил себя то ли Верленом, то ли Биафрой; в зависимости от количества выжранной наркоты. Сказать откровенно, меня выводила из себя его дутая слава, основанная на очевидном невежестве современной публики. по понятным всем причинам печататься этот бедолага не мог, что придавало его персоне сияющий, маргинальный вид. читая стихи только на концертах группы, где усердно и безнадежно мимо орал в микрофон, он утверждал где только мог, что современная поэзия из предмета письма должна превратиться в устную речь. Не мог жить без очередной навязчивой идеи, миража. они кружили голову, казалось, ещё немного. С другой стороны, была некая справедливость в его маниакальных утверждениях, ведь почти все современные поэты занимаются, по правде сказать, бутафорией. Полной хуйнёй. публикуют унылые загадки-шарады, намеренно игнорируя современные обороты речи с их взрывным, резким, пленительным звоном. даже не пытались использовать настоящую народную речь. Дело не в матах или развратных сценах, которыми наш поэт щедро усыпал свои стихи — сами обороты этой современной речи брезгливо откидывались ими как неправильный русский язык. И в этом была их главная ошибка. Ведь то, что они считали «правильным русским», был всего лишь трафарет. В отличии от настоящего уличного языка, усыпанного вульгаризмами, уголовщиной и заимствованиями из таких же народных устных языков. Всё это было замечательно. Но черта характера, о которой было упомянуто, заставляла его считать всех поэтов вообще жалким сбродом очкастых интеллигентов. о чём он не уставал заявлять всюду, наживая таким образом врагов в тех самых литературных кругах, которые в свою очередь не нисходили к нему с высоты своего непреклонного величия, считая необразованным выскочкой поэта, которого цитировали их же дети. Тем временем, этот деятель уже тянулся за кружкой с кофе и тримедином. Я сунул ему в руки остатки бомбы и встал со стула. Не помню, упоминал ли я о своей стрелке со Страхом, но стрелка эта была ещё действительна — что-то ему отчаянно от меня требовалось, и голосовая почта превратилась в требник. часы ещё не пробили полночь, а принцесса исчезала. катастрофически, невозвратно. видишь, как я продираюсь через скверы в жарком полумраке, через набережную в тиаре из жёлтых фонарей, через ночь, свалившуюся в небытие, потом сдаюсь. Такси. О, мой последний кэш. — Кто это? — заговорил домофон. — Открывай, блядь. — Кто это. вот вы, наверное, думаете, что сейчас и начнётся. Знаете что? Предлагаю прерваться. В смысле — вот моя кухня, ничё тут интересного, конечно, но всё же. некоторые принципы, вторжение реальности, все приёмы. Один тут приходит ко мне и говорит — Лёха, ты должен написать всю правду. но бесплатно. — Во дела. — Но ты же анархист. Зачем тебе деньги? Вот так всегда. Ты — анархист! А те, что вопят. Так у них жопа стопудово прикрыта! Панк-рок на мамино бабло. а я опять в каталажку. Тут концерт был в Н. Дали сыграть три песни. Потом приехало три уазика. Начали панкоту пиздить. На сцену мент вылез. Типичный мусор. и давай мне чё-то втирать. Такие дела — я пою — они охуели — а справа мент чё-то орёт. и чё думаете? Нам заплатили за этот концерт? зато потом по местному хуевидению — это некрофилы, ренегаты и наркоманы. А ведь журналюги, что слепили эту туфту для пиздовизора раскуривались нашим же стаффом. Все. Поголовно. Врубаетесь. Нет. Я так и знал. Это раньше я возмущался, протестовал, разоблачал, теперь — нахуй! Мне всё объяснили. Оказывается, меня кто-то продал или купил. Но послушайте, где мои деньги. Знаете, две-три сотни баксов пришлись бы весьма кстати. Так что пришлите адресок этого барыги. Я жду. Жду уже, кстати, семь лет. Всё обещают привезти, показать.. И ещё — на что, по-вашему, должен жить поэт. может, пришлёте денег?. Нет. но почему?. вы же апофеоз бескорыстия.. работаете, небось. Сочувствую! но почему вы решили выместить свою злобу на мне. Ах, я забыл! он пишет стихи! Уничтожить. так что мне-то всё, поверьте, ясно, а вот именно сейчас я в недоумении — какое из стихов должно предшествовать тримедину. Может, «Я уже не понимал. «? Или вы думаете по-другому? Как. ах, забыл, что мы с вами находимся совсем в другом месте. но хватит, хватит, возвращаемся туда, где заговорил домофон. — Кто это? — Открывай, блядь. — Кто это? — Страхов считался продюсером нескольких местных групп — пиздил у них бабло, заодно поучая этих отморозков как и что им играть. несколько раз, ещё в прошлом году, он устраивал мне несколько чтений и сейчас я твёрдо решил стрясти с этого барыги если не бабла, то наркоты, а надо заметить, это и было его действительной работой. Снабжая всех музыкантов города тримедином, он заколачивал на этом больше денег, чем с выступлений любой из продюсируемых им групп, что лично мне, как вы сами догадываетесь. но неуёмное тщеславие заставляло его тешиться перед самим собой званием продюсера, что иногда было для него даже невыгодно. К примеру, заявившийся среди потной июньской ночи поэт с требованием гонорара за прошедшие выступления. — Блядь, знаешь, как я попадаю на твоих стихах? Они на хуй не нужны никому. Сколько я, по-твоему, тебе должен. Что. — впрочем, все фокусы этого клоуна были мне известны, и уже через десять минут я превратился в счастливого обладателя следующей коллекции: грамм си-си-пи, три таблетки зитакса, кусок гашиша, упаковка тримала. и самое главное — семь шариков тримедина — Где он доставал эти препараты — переспросил следователь и добавил про себя. впрочем я, кажется, догадываюсь что. — Лёха! — трясёт меня Страх — до твоего поезда час, а ты уже не соображаешь ничего. Я всё устроил. Будешь читать в «Счастье» перед какой-то местной группой — всё это время запихивает мне в карман билеты. во даёт. Пока плавал я в липком жёлтом тумане, придумывал начало для новой поэмы, упорядочивал текст, этот прощелыга что-то уже устроил. Понятное дело! Треть его запаса переместилось в мои штаны. — У тебя поезд, поезд. Ты это понимаешь? Я всё устроил. если Страх сказал. Лёха, у тебя поезд через полчаса. я уже денег вбил больше, чем твои сраные стихи стоят. Вот чмо! Даже не понимал, что не стоят стихи ничего, кроме жизни. Пухлый и пучеглазый, стоял он надо мной в футболке с нелепой надписью и кружкой кофе в перебинтованной руке — Там ещё пол тримедина и дозняк си-си-пи. отличный коктейль. не парься, пацан, тебя встретят. вот немного денег. Пока я глотал это месиво, он что-то пытался говорить. Сам уделанный в полное говно, этот прощелыга нёс невероятную околесицу, а время катастрофически сжималось и комкалось, и только его нелепые тирады напоминали о происходящем. Изливая душу, которой у него не было и в помине, он начинал терять над собой контроль — Тебе покажется странным, но не есть ли наше удивительное стремление пробраться ближе, к этому блиндажу галлюцинаций, к фабрике рифм. но как объяснить. ща. именно поэтому. то есть почему такая плата за нарколайф? — Да потому что наркотики это круто, чувак. — Действительно, круто. и что. как везде срабатывает закон компенсации. одно и то же, одно и то же. Самый Главный в Жизни Приход, Самый Главный в Жизни Депресняк. — Здравствуйте. тут кайфа накопилось чрезмерно непознанное удовольствие, так что будьте добры — головой в дерьмо. Привет. но поймите же, что вся глубина трагедии упирается именно в неочевидность истинного — зачеркни это слово, редактор — положения дел. В этом смысле ироничный фатализм предпочтительнее фанатичного экстремизма. врубись, Лёха. Иногда мы сами вспоминаем о своём пределе — завершении книги, альбома, жизни. или хотя бы о том, что осталось у меня после твоего грабежа, и вот однажды ночью просыпаемся, полные самих дурных предчувствий, а потом всё снова забываем. и, кажется, уже навсегда.

Я тем временем прятал в потайной карман своих джинсов уже утрамбованные сокровища. Комната с нелепым треугольным столом и крикливыми обоями потемнела, уменьшилась. Неважно было, иллюзия это или нет, суть состояла в том, что аттракцион начинался. Но был ли я к нему готов? Между нами — мутные глаза Страхова уже смотрели сквозь меня, и это «между нами» определённо являлось диалогом с уже неведомым мне миражом — тебя там встретят — единственное, что мог я разобрать в его пещерном языке. Ещё мне было понятно, что в результате всех своих размышлений он пришёл к мысли или, если хотите, чувству, новому и непривычному для него, в силу своей альтруистичности и финансовой бесполезности. Чувство это называлось кайф. И оно захватило его, кажется, надолго. Разговаривать о чём-то практичном не представлялось возможным. если этот пузатый, розовощёкий, полный сил и цинизма клоун заговорил о поэзии, это могло означать только одно. Непредсказуемость эффекта. Полный переворот.. Меня вполне могла ожидать ещё худшая участь. готов ли я был к этому аттракциону, спрашиваю себя ещё раз. Впрочем, что было толку в этих вопросах — по моим очевидно-приблизительным расчетам оставалось около тридцати-сорока минут. и где-то за пределом бумажных листов, сияющих компьютерных мониторов — именно так, кажется, назвал Страхов нашу реальность, он, заканчивая свой удивительный монолог, застыл с открытым, искривлённым гласной ртом, а я, что-то обещая, падал в шатающуюся дверь. Добраться до вокзала — цель, столь малозначительная и, может, не убедительная в ваших глазах, где отражается весь этот текст, было моей единственной поэтической задачей в буквальном смысле этого слова. и пусть не прощают мне метафизики, но понимают, что зловещий коктейль Страхова, уже начинавший действовать на моё и без того оглушенное тримедином сознание, вывернул моё сердце наизнанку. а сам я, или уже не я, видел только сверкающий перрон, легавых нацистов, нацистских легавых, частника в разбитом красном вертолете. или снова. вывороченная лестница, сквер в пурпурном свете, бордовая «волга», розовые внутренности эМ-ского вокзала, менты в фашистской форме, мусорская форма на нацистах. и вот он — вагон, в котором я отсюда уеду. и снова увижу то, что видел всегда. То, что и вы можете увидеть — обжигающий руку подстаканник. очередь в запертый сортир. Я, конечно, переборщил и с наркотой, и с мизантропией, но разве так было не всегда? это ваще мой стайл. А вы. Типа умные-разумные. Есть ещё один прикол: Хотите, значит, в трезвом состоянии, так сказать, разумно проживать свой хлопок. пожалуйста! но я-то тут при чём? Меня ваш разум и добродетель нисколько не гипнотизируют.. меня даже блевать тянет от их извращённых законов, претензий на высший суд, метафизическое стукачество.. Всем этим, извиняюсь за выражение, сократоидам я не то, что цикуты.. Всех в печь! Нет на них Иова. Впрочем, чё толку? причины, следствия, трижды три — позорные предикаты слизи.. оцепенение перед Ничем.. и прочее, прочее, прочее. К примеру. В Зимнем, смотря на роденовскую, ты — ценитель прекрасного. Она ожила — педофил. От пяти лет. Привет. Или вот ещё примерчик. Иисус умер за все дела Чикатило! учавствовал вместе с ним! и с тобой все дела обляпывал! Лично! Я уж молчу про вторую мировую.. Хотя кому какое дело. Здесь, между тем, начали грызть вермишель. Спагетти-панк, бля.. Отлично!. шарик тримидина . едкий ментол зубной пасты и пара затяжек гашиша. Вечный сортир. А вот это место вроде ничё получилось. Как? Не считаете? Но почему. мм . да-да. лезу в повествование — неспешное и ритмичное? А ведь это моя заслуга. Не находите? Впрочем, кому интересно? Опять стихи. ему чиво, мало. А ведь, знаете, ваши жизни в моих руках. Нет, серьёзно. Когда-нибудь о нулевых будут судить по этим стихам. Вряд ли, конечно, вы сможете безоговорочно и со страстью разделить моё скромное убеждение в этом. Впрочем, я не претендую. Нет. Нет.. Три-та-та. Три-та-та. Три-та-та. Ого! Мобильник. — Алло. — Это Алексей Никонов? — В некотором роде. — Ага. Вас беспокоит музыкальный журнал «Олин Стон». Несколько вопросов. Суждений. Самооговоров? — Нехило! Но ведь я не музыкант. — Это неважно. Скажите, в действительности ли вы утверждали, что в стране установился принципат. — Конечно. Империя требует жертв!. Ура! И это приведёт вас всех к полному краху. надеюсь. — Не понял. Впрочем, вы, конечно, опять перебрали. А много ли секса будет в этом сборнике? — Почти нет. А чё? — О! В этом вы прогадали! — Как? В чём дело? — Ну. Это же первое правило. Больше секса, насилия, извратов всяких. Публика это страсть как любит. Ценит. Наша интеллигенция. — Значит, я опять облажался? — Ну конечно. Алло, алло. — Да. — Сколько денег вы поимели с нового альбома? — Да нихуя! — Как? — Ни с одного. Ни рубля. — Гордитесь? Класс! Гордитесь. Да мне, блядь, жрать нечего! Не то, что накуриться. Гордитесь. Может, этот деляга мне денег зашлёт? Или вы? Сомневаюсь. Найти меня не сложно. Так что буду ждать, пока меня не осыпет золотой дождь. Думаете, осыпет? Золотой. Ах, ну да! секс, наркотики и рок-н-ролл. Веселье — обоссаться. Хотите на моё место? Вперёд!. Я отключил телефон. Нет ли чего пожрать? Впрочем, это не важно, не так ли? Продолжаем? Итак, всё тот же Вечный сортир! Привет! А меня уже догнало. Я забился в угол и смиренно и терпеливо ненавижу вид из окна — сгнившие заборы, кривые, залатанные какой-то хуйнёй домишки, вылизанные вокзалы с миномётами. Слева? — опухшие, непроспавшиеся лица с наклеенными газетами. но если долго и пристально вглядываться в уже отбеленную оконную муть, то среди чёрных ям, грязи, среди мусора и неизвестного назначения канав с коричневой, бурой водой, вдруг — на короткие пять-шесть секунд, которые и есть вечность — появляется и тонко вычерченная ярко-синяя лента реки под гудящим мостом, окруженная склонёнными деревьями с куском бледного, желтоватого неба в проеме. И эти редкие подарки уже оправдывали происходящее. Влево — «ролтон» активно заливают кипятком. верно. воровато оглядываясь по сторонам, липкими, жирными руками вырывают крылья у вареных кур и ангелов. суета не прекращалась. вот тогда-то я и съел облатку си-си-пи, да ещё запил кофе с транками. Пошли вы!! Я ещё раз повторяю — упорядочение хаоса никогда не входило в круг моих интересов. эти ублюдки не были хуже меня, скорее наоборот. Сила, заставляющая их суетиться, даже восхищала. а вот они как раз были крайне далеки от подобных чувств. что ж, я не напрашивался. потом вытащил из кармана ТТ и начал шмалять. Все мы здесь добрые люди, и стихи не стоят ничего . Стекло в окне уже оплавилось, лесная каша полезла в глаза, и если в этом окне картинка двигалась в противоположную сторону, то в другом — наоборот. точно в зеркале. или может. может, вы не совсем еще поняли, с кем имеете дело. Алло, алло. опять звонят. давно заметил. стоит расписаться. Отравиться сюжетом, проникнуть в такую хрупкую кристальную литературную ткань с ловкостью резчика по льду. видишь пьяного панка, падающего в подворотню выборгской парадной, рухающей в пустоту. видишь даже значок на его убогой футболке. и тут, конечно же, какие-то мудаки начинают названивать. О, это опять из журнала. чем сейчас занимаюсь. да ерундой полной. без сюжета и врача. без финала и дилера. а вообще, я бы не отказался от нормального косяка. блядь, показали хотя бы, куда мы продались. можно было бы снять с этих уродов денег. алло, алло, это скучно. но что бы вы хотели? я из рабочей семьи. приходится выкручиваться. У вас-то, небось, полные холодильники жратвы.. Сука, блядь, пиздец, не покупатель и не продавец — я же не барыжу стихами. или песнями. я — рабочий класс. Произвожу ценности. И не барыжу не потому, что не покупают. есть деятели — пожизненное пользование, контракт, публичный дом. ты уже не одноразовый гондон. Понимаете. кто нашёл сутенёра понаглее, тот и . остальное — вопрос пиар.. но я-то не Глумов, повторяю в тысячный раз, хотя, конечно, в этом смысле, уже сам себе сутенёр.. как доказать? но ведь я здесь главный. в тексте. я здесь вообще бог! захочу — сделаю пустую страницу, пяльтесь —

Читайте также:  Анатомическое строение органа зрения и его строение

Ну как? Впечатляет? где-то уже видели. Наконец дошло! Вижу, я тут вас уже основательно подзаебал своим нытьём. Я вообще, видимо, не должен жрать?. Нехило. А вы? чем зарабатываете. Всё! Я пошел за пистолетом. Стоп! Денег то нет. Даже на косяк не хватит. а, кстати, как вам мои «Стансы». там есть одна рифма. Что? А, ну, я так и знал. Конечно, не важно. Я всё понял. А что если тебе. алло, алло. повесили трубку. тем временем, мрак начал рассеиваться.- Уважаемые пассажиры! Убедительно просим не забывать свои вещи в вагоне. вот именно. Увидев посторонний подозрительный предмет, немедленно. Ах, ну это конечно. я им — или вам — или ему, какая разница, оставляю текст, всю свою сомнительную жизнь — и чё. кому какое дело. думаете, что ни к чему. Отлично! Тогда я выхожу прямо на перекошенный перрон. не совсем, конечно, прямо. а вот и вокзальное чистилище с ментами без глаз, барыгами и прочей привокзальной мелочью. из точки а в бесконечность б. Двери вокзала, тяжелые и массивные, я толкал уже плечом. обхуяренный и опасный. поэт в начале века, вступающий в Орду. ничего не шаталось — нет! просто тротуар склонило влево, и надо быть очень внимательным. безнадежный, ортодоксальный нарко-псих, вступал я на эту враждебную территорию, и солнце прыгало где-то сверху, но только кто его замечал. Я тут, кстати, прикинул.. Что, опять отвлекаю? Ненадолго! Пару лозунгов. Мы же практически друзья! Или нет? Сюжет, кстати, пропал куда-то. вот, например, где девка, что в начале была? а была ли девка. Вообще, чего она делает в тексте. . . Забыл. не, серьёзно. Ведь хотите по-честному? так вот — забыл. Чё-то она должна была делать. по-видимому. замечу одно — её имя начинается с С. Какая разница? Но это уже моё дело, понимаете? или я должен вас развлекать? Видимо, опять чё-то не рассчитал. Не вошёл, так сказать, в обойму. Вот если добавить побольше порнухи и изврата, педерастии, скотоложества и других фейерверков, тогда да. Хо-па! Есть другая идея. так вот, знаете что? Пора создавать «Народную волю»! Историческая необходимость. мусора вообще никого не боятся! А если раздать автоматы школьникам? Студентам? В Купчино, Весёлом посёлке, Металлострое, Елизаре? Как? Неплохая идея. И по ведру. Знаете, сколько баррель нефти стоит. Во-во. Так. Где мы остановились? я уже в Орде. Подобно Тахтамышу, вооруженный до зубов, накаченный самыми опасными и разрушительными препаратами, начинал я эту войну. и когда оранжевые ящерицы ползали по вагону, я был далек от удивления. продираясь сквозь черный ночной кисель, поезд с неуклонной, высчитанной скоростью падал в Орду. Был ли я в капкане, как утверждал Страх, или — эта мысль — главное, что осталось от ночного вулкана — я сам, словно приготовленный кому-то капкан, спрятанный в книжной листве, в интернетском спаме, прятался на плацкартной полке в облаке галлюцинаций. видите, как огарок луны отражается в углу окна, а мерцающие тусклые пейзажи в его рахитичном свете словно бьют током в провода телеграфных столбов. высвечивают эту больную девку, сошедшую с ума. и вот психопатка исходится криком, сжимая в каждой руке по здоровенному ножу — давай, мол, подходи, и стоит осмелиться, сделать шаг — раз. и долго хлещет кровь . но послушайте . нет, послушайте — что же происходит дальше? потом, когда не подходит никто уже, а хули — дураков нет! — она себя начинает резать. Себя! Полосует по белому, вечно юному, прекрасному нездешней красотой телу. Сумасшедшая мразь . но . видишь, видишь, как какую-то. нет! не минуту — меньше — смотрит нам в глаза взглядом. Олениной. И снова ножом. За что? За что, сука? Выгнала меня из белой ночи, и теперь Орда маячит передо мной в кровавом галлюцинаторном свете. И там — ни ночь, ни день, ни явь, ни сон, . но что тебе с моего имени, ответь? Убери, наконец, этих ангелов, несущих свою унылую службу — я их, блядь, видеть не могу, а вы. видите. И просит песен моя измена — хвала тебе, наркота! В жёлтых, красных и синеньких, в ампулах, порошке и концентрате. Нас ждут прекрасные притоны, и что нам с остального. тройка это, электричка или осел. роуд-муви — говорят в Америке . Пусть так, джон. в туалете поезда — я не стал вам сообщать об этом, чтоб не сглазить — закинулся желтыми и скоростью. типа плюс на минус равняется. Хорошей это было приметой! Вот, что я вам скажу. а я всегда считал приметы делом исключительной важности. запланировать удачный исход в виде нескольких ритуальных жестов всегда казалось донельзя поэтичным. Начнём же вглядываться в оконную муть . долго, долго. мы будем смотреть ровно столько, сколько для этого понадобится . потому что — раз! и на одно кетаминовое мгновение, вдруг проявится жёлтая, изогнутая в середине лента дрожащей реки под визжащим мостом, в окружении жалких деревьев под восходящим опаловым солнцем . а вокруг снова рвали упаковки «Ролтона» и «Сникерс». Как мог, как смел я не любить этих уродов. Адская смесь Страхова тем временем приблизилась к своему пику — видимость оказалась липой. к сожалению, это было всегда . но понять это возможно именно в эти так молитвенно призываемые поэтами секунды, когда всё похуй и жизнь трын-трава. Та самая жизнь, которая пытала и смеялась над нами, унижая нас каждую секунду своего незаконного существования . Так скажем ей. Без позы выспренного скоростника и безразличия системного героинщика . Ведь чёрный флаг по-прежнему пылал костром, несмотря на бесконечность наебалова. а я въезжал в Орду, до одури обхуяченный, как всегда несчастный. И наблюдательный, как всегда . Суть сравнения, между прочим, ещё и в том, что пункт назначения обеспечивал вовсе не я . и ни к чему мне было открывать глаза — три грации снова вертелись передо мной и пели вечную песню, раскачиваясь в такт этого безразличного ко всему движения. И вдруг снова — с ножами в обеих руках запрыгала по заплёванному полу — Россия в зелёных холмах, пьяная в стельку, в земляничной крови и слезах . — нет, не надо было мне открывать глаз — наркотическая шарада требовала настоятельного ответа. Я прорывался в Орду — город доносчиков и неведомого мне подполья, слухи о котором носились по губернии. Именно об этом пытался намекнуть Страх, но моё состояние. Высокомерие, нарко-психоз не дали тогда дослушать. теперь же массивные двери В-ского вокзала уже толкали меня в сборник стихов, прямо на улицу. не уверен, что встречу Вергилия. Орда! Город, всегда приводивший меня в нарко-ступор. и я снова собираюсь убрать весь запас прямо сейчас, как только представится случай. иначе к чему эти роуд-муви. без спецэффектов шоу уже не делается, говорил я в таких случаях и, безусловно, был прав. Все эти гниды — бумагомараки и гуманистические уроды — обставляющая читателей мафия — где за исключением десяти-пятнадцати впечатляющих случаев, происходит откровенный, пошлый и невозможный процесс гниения и разложения. Наебалово. Как, впрочем, и везде. пацаны. Я надеюсь, мы понимаем друг друга. так — это. я особенно не волновался за предстоящее выступление, прикидывая — кто меня встретит. и решил тут сделать небольшой перерыв.. О! последний раз, уверяю вас. Хотите приколоться. Как думаете, будет продаваться тримедин в их книжных магазинах? я имею ввиду эти грандиозные склады отходов человеческой слизи.. всякие там «Словоеды».. бля.. Во-во. Никогда. Ха, здесь вы ошиблись. Знаю точную дату. Год после того, как окочурюсь. У вас будет возможность проверить. А вот сейчас нехило бы пожрать.. Ха, например, пожил бы у вас пару месяцев. Отъелся. Мылся бы, бля, в нормальной ванной, а то здесь она находится в кухне, которая находится в коридоре, в котором находится туалет. Почему нет. Ах, мама-папа-дядя-тётя? Жена-тёща-дети-соседи? Но вы же панки! На пару часов в день. Но какие ко мне вопросы? Вы вообще не панки? Тем более. Или вот простое определение — хули он ноет? Всё не так плохо. Жизнь прекрасна. Вот долбоёбы! И откуда такие берутся? оптимисты бля. Но ведь я не только от себя ною, как вы выражаетесь. Так живёт большая часть моей страны. А они нас время учат жить. потом хуярят друг друга как в тридцатых. Мафия, которая не пустит в литературу, да и куда бы то ни было, никого, кто не отсосёт. Но кого они обслуживают? Сейчас? Третий элемент! Опричников. Остальное — декорации. Ширма. Когда-нибудь рухнет. Мне бы пистолет! И пару грамм мари. Вот дело! Щас лето, и солнце упёрлось в потёртый паркет. На нём табуретка с тетрадкой, в которой пишу, ещё значок, пепельница, презерватив, зажигалка. Кажется, я снова заговариваюсь. Вижу, вас это уже не удивляет. Может, пропустите этот абзац? Хотя, подождите! А вот если я добавлю света, декораций, роскошных интерьеров? Девок голых накидаю, чтоб мастурбировали, текли, орали от похоти? Неплохо? Думаю, вам это больше понравится. Или предпочитаете мальчиков? И тех и других. в немыслимых позах, гладких и стройных, с узкими бёдрами и шёлковыми изнанками ляжек. но стоп! у нас здесь всё гораздо зауряднее. Мерцающий город в сыром тумане, где я, скорчившись над табуреткой, терзаю, насилую тетрадь, и молнии сверкают надо мной и, кажется, над вами, и дело такое — либо я вернулся, либо не уезжал никуда, и не снилась мне улица в обморочном свете. Кто мог разобрать? Дождь ли хлестал, как из ведра, или это слова сыпались на тетрадный лист с неотвратимостью мгновений. Похожая ситуация, не такая, конечно, но похожая, произошла со мной ещё в начале нулевых. Приехал я за парой килограмм к одним чертям. Ну, куранули там, ширнулись. Они чё-то зарубились по жести, а я вышел на балкон, заваленный всяким барахлом — кастрюли, ломаные лыжи, запчасти от велосипеда, какие-то сумки, свёрнутые ковры и обои, вёдра с тряпками и разобранный диван; в общем, хлам. Это. курю, значит, смотрю на ковёр свернутый. Вижу чё-то торчит. Ёб! Это ж ноги. Человеческие. Босые человеческие ноги. Синие какие-то. И ногти — длинные, жёлтые, с бурой каймой. На них и сблевал. Барыги стали объяснять, мол, варили день, варили два. Потом типа человек опрокинулся. Ну а кто будет мусоров вызывать. хорошо февраль — подморозился. Вот они его на балкон и поставили. Отдыхать. Ты, Лёха не парься.. в общем, я быстро оттуда убрался. Впрочем, к чему это я. Да! Ведь что бы мне ни втирали эти отморозки, верил-то я своим глазам. Оттого и сблевал. То же и сейчас. Мороз сменила гроза, чердак еле сдерживает грозовой водопад. Одно утешает — что прежде, чем вода доберётся до моей каморки, она наконец-то смоет с лица земли эту гнусную, отвратительную и презренную бактерию под названием человечество. Истинно, день этот будет праздником для остальных несчастных, которым не повезло родиться на одной планете с этой заразой. Опять. Опять я отвлёкся. Так о чём это я. от этих колёс путаются все события. И вся моя жизнь перепутана вместе с этим текстом. Вот я на вокзале Орды или, скажем, в такси с сумасшедшим водителем или на красном диване Страхова даю очередные показания. галлюцинации. Но если рассказывать историю — чего ради. Лично я завязываю, и пошёл мутить чё-то новое. А тут как придется. Посмотрим, Рим. в разрыве времени и страницы, где-то за горизонтом, за бурой стеной из облаков, пыли, гашишного дыма, за оградой стихов синеголовый панк произнёс только для вида вопросительно — Глумов. Потом мы ехали на хату и солнце уже не светило как раньше, и день устрашающе надвигался на лобовое стекло, пяля свой уже белый зрачок. хотелось пить, хотелось девку — здесь, где-нибудь в парадной — прямо сейчас. но больше всего хотелось жить. даже так! в этом очередном капкане из слов, из которого рвусь, рвусь. и это было той самой неоспоримой вечностью, доказательства которой я безнадёжно искал все эти годы. Всё это требовало, повторяю я, настоятельного разъяснения, однако события, поставившие меня в столь неловкую ситуацию уже весело и с песней руководили сюжетом, попутно портя форму и стиль, пытаясь хоть каким-то образом скомпрометировать автора перед читателем, условность которого не принималась им в расчёт, а считалась окончательно доказанным фактом, значение которого возрастало по мере понимания свершившегося и настоятельно требующего объяснения вопроса — Что я вообще делаю в Орде. в десять часов утра — довольно вскричал Доб, перебивая неизвестно откуда появившегося Боба. Два эти панка действовали мне на нервы — всё время, пока мы тряслись в дежурном такси, эти душевнобольные состязались в знании Ахматовой и Пастернака, поняв, что мне похуй, долбоёбы беспокойно запыхтели и принялись расхваливать Биафру. Они верили в космос и интернет, видели в поэтах либо негодяев, наглостью занявших место, не принадлежевшее им по праву, или же наоборот — удваивали, так сказать, усилия в забвении цели. Смотрели в глаза как собаки. Вот менты и режут им головы. Нормально, нормально — кивал я головой, всем видом показывая своё дружелюбие и радость. Орда? Обожаю этот город! Кого здесь обманешь? Они всё поняли. Отложили книжку, стали жить дальше. Спокойные. Чистые.. Ну сдрочили там раз в неделю.. В ответ я попытался втолковать этим неприличным гномам их истинную миссию. и Гильденстерн понял, оставив нас в квартире на седьмом этаже блочного дома в компании достаточно интересной, чтобы умолчать о ней в этой становящейся всё более невнятной поэме. не забывая ни на секунду про ножи, что были занесены надо мною, я всё-таки втёр этим малолетним оболтусам, что хоть я и затарен всевозможными, уничтожающими мозг препаратами, не следует полагаться на одни лишь фуражные запасы — была необходима рекогносцировка. Вся военная тактика и стратегия были на моей стороне! Весь тысячелетний опыт военных сражений, осад, короче говоря, спланированных массовых убийств, говорил о том, что без выяснения материальной стороны вопроса — чем затариться на месте операции — бой невозможен. Кто знал, на сколько времени я включён в эту игру. Реко.. рекого. рекогогого. — задумчиво бормотал Доб, потирая нос, не знаю такого препарата. — О, Розенкранц!. Что если это займёт месяцы, тысячелетия, себя повторяющую вечность. Я должен по крайней мере знать, что есть в этом гадском городе и сколько стоит здесь всё это дерьмо — тримал, жёлтые, скорость, си-си-пи, тримедин, зенитакс, мелиум и прочая хуйня — пойми, братан, втолковывал я этому долбоёбу — если я не обнесусь всеми этими веществами перед выступлением, то какой в нём будет смысл. Я должен почувствовать сегодняшний ритм этого города. На чём торчит маргинальная его часть. дошёл ли до вас тримедин. только так — настроившись на волну потребления именно этого коллективного, всеобщего и равноправного добывания кайфа, я превращу выступление в настоящее реалистическое шоу. Ведь наркотики — это тоже, если хотите, проявление вечности — Разрушение, Хаос — наша надежда и любовь, наша необходимость! Как говорил один поэт — «это важно, как редкие и удивительные минуты, когда ты, окутанный облаком эйфории, точно в морфии, а на деле всего лишь вспоминаешь пейзаж или повторяешь стих. «.

Именно это я пытался объяснить Бобу и Добу, двум придуркам лет двадцати в майках анархия и рваных джинсах. где-то на краю Орды один из них уже ищет барыг. а я тем временем стараюсь, чтобы время перед выступлением не прошло незамеченным для ангелов, притаившихся в моих джинсах, и вывалив препараты на красный, ярко-красный круглый (вообще крайне странный, даже подозрительный) табурет, выпустил их на волю и, словно на картинах Мурильо, закувыркались они вокруг . и розовый свет, исходящий от них, уже не раздражал, а восхищал; в предвкушении Бури, как и в предвкушении покоя, таится одно и то же чувство — Ожидание Кайфа. просто у каждого он свой. Я начал с тримедина. Всё-таки новое — это хорошо отрегулированное старое. опыт вперемешку со случаем. Слагаемые перекраивают, а не переставляют; и вот я уже на седьмом этаже от «Счастья» — нелепое название кафе, где я читаю сегодня. перед выступлением какой-то местной группы. Я же представляю, бля, поэтическую часть. Лично мне абсолютно пох с кем. В Орде по определению не могло быть нормальной группы. Слишком много денег накачал Чингис Хан. Все завязаны. От маргиналов до дворцовой швали. Все. Да и вообще — последней великой группой была «Нирвана».Чёрный квадрат. Ожидать услышать что-нибудь интересное в этой пародии на клуб было нелепо. А я всё хмыкал, затягиваясь из пластиковой бутылки — конечно, это будет круто! Мы им покажем! Вот идиоты!. монтеневский выкормыш. ницшевская подстилка. всё обо мне. кивал и кивал, поглядывая из-под чёлки на отражение в грязном зеркале. Раз, два, тридцать три, сорок четыре, пятьдесят пять, нулевые. уже вдыхал призрачный мираж вместе с серой дорогой тдм и номифина, когда Доб или Боб, в общем, оба этих чмошника вдруг показались мне нормальными симпатягами, к тому же тдм и скорость, что они притаранили, толкали меня к излишнему и нездоровому дружелюбию, навязчивой фамильярности. но парням всё было нипочём, готов поклясться, что они засадились раза в три больше меня и только выпучивали глаза в соответствии с замечаниями классика.. Наше дело правое, враг будет разбит — заявил я, выдавая каждому по шарику тримедина и дозе си-си-пи. требовалась небольшая плавучесть, размытость, если хотите. Таким простым и банальным способом мы с этими аборигенами постепенно и неторопливо подбирались к самой сути явления. Явления неизученного и, на первый взгляд, непреодолимого. Истина, до которой мы дошли в момент прослушивания «i grass-love» была очевидна и насущна. причём задача эта казалась такой неожиданной, важной, что когда я начал втирать это Добу — тот просто взлетел к потолку и минут десять парил под самой люстрой, роняя из карманов поочерёдно: мобильник «нокиа», чёрный лак для ногтей, презерватив, тюбик вазелина, кассету «pulp», удостоверение учащегося пту, пустой коробок спичек, блеск для губ, чёрный карандаш для глаз, пропуск в общежитие, проездной. Он ещё маячил в комнате, когда выстрел на «Cradle to the Grave» сбил его с невидимой, подвешенной неугомонным фокусником нитке. Дело было серьёзное — никакого объёма более не существовало — всё стало двухмерным, и чтобы попасть во двор, достаточно было шагнуть в окно, где кусок асфальта казался нарисованным на заклеенном газетами окне. эти шутки надо было прекращать. за себя я был спокоен — больше меня тревожили случайные однополчане. Задеть могло любого — и я решил забаррикадироваться в ванной, тем более, что плейер вдруг заиграл — «Следи за собой» и слова ..»сегодня кому-то говорят до свидания. » показались глубокими и полными поучительного смысла, и чтобы додумать, осознать его в себе как неопровержимую догму, необходимо было предельное одиночество и главное — безопасность. А эти двое начали меня настораживать. Начнём с того, что у одного из них — Доба? — отвалился нос. Просто упал на пол. Однако тот невозмутимо наклонился, поднял его и приделал обратно, напевая — «космоса чёрные дыры» — «чёрные дыры». Вы поняли? Нет? А я-то сразу понял, что к чему. в ванной долго бил по выключателю, чтобы свет вспыхнул в этой пещере. и пусть то, что увижу я, лишь тени — пусть они были людьми, двумя долбоебичными панками с мозгами набекрень, а не метафизическими дознавателями, к встрече с которыми я определённо, определённо не был готов. Меня уже захлестнула волна острого приступа психоза — пачка мелиума могла меня успокоить, и я полез в штаны. жёлтые никогда не подводили, вот и в этот раз — паника должна была утихнуть. минут через десять. но что делать сейчас. сейчас, бля. вы думаете, я делаю чересчур поспешные выводы. скажем, что страшного и этакого метафизического в том, что у этого немытого панкарика отвалился нос. это ещё ничего не доказывало, нос мог отвалиться у любого из нас, а учитывая количество тдм. Понимаете. но все эти заявления не могли меня вернуть к спокойной оценке событий. В тот момент. Глотая горькую кашу разжёванных жёлтых, я был готов к самому худшему развитию ситуации. что угодно. я — не — удивился — б ни чему. чужая хата с подонками, обожранными тэдэмом и готовыми вырезать мне сердце. Но позвольте, знаете ли, мне оно необходимо! — так что извините, конечно, но для начала я забаррикадирую дверь мусорной щёткой, ведром и прочей малоубедительной хуйнёй, а вот потом, потом, бля, поговорим. всё это я выкрикивал для чего-то, может, чтобы убедиться в своём существовании; так не бывало ли с вами — человек, который любит вас, самый близкий к вам, и является обычно объектом самых невыносимых издевательств. не обязательно и даже обязательно не физического, а скорее морального толка; здесь же всё было как раз наоборот — два ничего не сделавших мне меломана за замусоленной дверью, очевидно, не хотели ничего такого — и с каждым глотком своей вязкой, горькой слюны я понимал это ещё лучше — но моё чувство страха уже приняло уродливые, агрессивные формы, и, поклявшись, что обоих принесу в жертву своему предстоящему выступлению, я присел на край ржавой с белыми отметинами ванны и как следует задумался. — Ради чего. — вот вопрос, который я не мог себе не задать в эту минуту. Ради чего я, тридцатипятилетний поэт с несколькими сборниками стихов, напечатанными лишь в моём воображении и интернете, вообще нахожусь в этом нарко-бедламе. чья это вина? — Меня, так и не успевшего повзрослеть, упёртого наркотического пропагандиста, Страха, заславшего нас в эту безнадёжную дыру с неизвестными ни мне, ни ему целями. За что ты меня оставил? Или, Илия? Куда ты мчишься. Всё это было отвратительно. поэтому я и кричал, что должен вымыться после поезда. пока не пришёл в более адекватное состояние. но кричал-то всё это я — и в этом была вся низость ситуации — уже на себя, тратящего свою жизнь на бесполезные комедии, детские поддавки, чушь несусветную. Выйти из ванной комнаты Суллой или Верленом, — дачный домик, что кабак — какая разница? Всегдашняя плата поэта в любом веке . прав был Гораций . и Вийон был прав. С другой стороны, мир реальных действий проявлялся всё четче. И это было хорошо . чересчур резкий финал . зрители еще не готовы, участник тоже . мне следовало выспаться . бормотал я, распластавшись на грязном полу . читайте без эмоций, единственное, что я мог им посоветовать. но сам, сам я был недалёк от отчаяния, того отчаяния, следствием которого становится забух или бессмысленное убийство, стих или искромсанная бритвой рука, любовь, растоптанная в смертельных, окончательных выражениях, или обычный передоз, я — и эту мысль следует признать ключевой, уважаемый гражданин следователь, — я был готов к любому развитию событий. Жизнь, вот что заставляло меня быть открытым для любых её проявлений, — удел рифмоплёта, живущего на жалкую ренту да подачки некоторых действительных любителей прекрасного, был ничем не лучше миссии убийцы или какого там вора. понимаете. отчаяние! — вот что объединяло в этот наступивший уже и на наше горло день всех преступников на планете — и, исходя из этих мрачных побуждений, — все они были всего лишь ищущими лазейки арестантами в неизвестно кем и для чего построенной тюрьме. балаган. вот определение. нет, я не претендовал на роль врубившегося чувака, тем более что ноль сменился восьмёркой. А теперь поверните восьмёрку горизонтально. Всё ясно. я пытался, пытаюсь порядком слов, стриптизом пустоты рассказать всего лишь о том, что произошло, но как достучаться до вас — жестокие, самодовольные. Здоровые глупее больных. В общем, всё происходило как и в первом стихе, где всё, за исключением времени года, соответствовало ходу моих ужасных, преступных мыслей в эти роковые для вас минуты. И я уже слышал крик ворон и лай собак. Открывай. Открывай! Дверь тряслась вместе с моей лихорадкой. Ножи колотили по ней. С той самой обратной стороны. Бум, бум. — Это же не он! Чё? Ну да! Тут реально приехал, кто сёдня выступает. А этот. Я убью его ща. Пусти. Забаррикадировавшись от собственных галлюцинаций, от ваших жадных, пристально следящих за мной глаз. В окружении тополей и акаций, лилий и виноградников, яблонь и кипарисов, в последний раз и уже навсегда оценивал я свой триумф и своё поражение, и день ещё не определился, и мир был подобен алмазу, который мы словно и не видели никогда. А я уже спускался на лифте. Какое там счастье. Это же «Мот». Проклятое начало. Главное — не оглядываться. Молчать. Но они меня достали. Достали. И уже ножик обливает ртутью моё сердце. всё бесполезно. луч солнца, подъезд Страхова. Я повернул направо, ещё куда-то шёл. одно я знал точно — никогда не вернусь. И это было круто. Но слышите ли этот визг. Хотя, какая разница. теперь меня отсюда не прогонишь

Источники:
  • http://the-flow.ru/features/roma-anglichanin-nikto-nikuda
  • http://www.litmir.me/br/?b=135279&p=4
  • http://musecube.org/otchet/otchet-music/panki-hoj-poeziya-piter/
  • http://npotapen.diary.ru/?quote&from=780
  • http://booksbunker.com/leha_nikonov/61092/16.html
  • http://e-libra.su/read/214828-gallyucinacii.html